Какие объекты сегодня актуальнее для музея военной истории: фетишизированная форма Второй мировой войны, гомосексуальные солдаты или танк Т34, обвязанный крючком? Перестроенный знаменитым архитектором Даниэлем Либескиндом военно-исторический музей в Дрездене открылся в прошлом октябре — «Теории и практики» публикуют интервью, в котором его директор Матиас Рогг подводит первые итоги.

— Говорят, у вас в музее какие-то проблемы с жвачками.

— Да, кажется, посетители уже успели наприлеплять их ко всему на свете. Уборщицы, понятное дело, ругаются, ну, а мы только рады.

— Это еще почему?

— Потому что это значит, что в музей приходят молодые люди.

— Ну да, молодежь вообще никак нельзя назвать привычной аудиторией для подобного рода заведений.

— Вообще, мы стараемся сделать так, чтобы наш музей был интересен всем. Мы не фетишизируем военную форму и технику и не зациклены на событиях Второй мировой войны. Поэтому к нам с интересом приходят даже женщины, которые раньше в военные музеи заглядывали, только если их мужьям удавалось притащить.

— После открытия вас со всех сторон буквально захвалили. Даже Катя Киппинг, возглавляющая, скажем так, не самую провоенно настроенную левую социалистическую партию Германии Die Linke, была в восторге от вашей экспозиции. Мир сошел с ума?

— Нет, она, кажется, просто настолько не ожидала увидеть здесь то, что увидела, что даже спросила меня, не являемся ли мы на самом деле музеем мира.

— Так скажите, вы все-таки музей чего?

— Наш музей нельзя назвать ни военным, ни антивоенным. И уж точно мы никогда не позиционировали себя как музей мира. Все эти определения только сужают наш спектр. Военная история в нашем понимании — это история насилия во всех возможных сферах: в политике, экономике, культуре, в социуме и в семье. Конечно, все это можно связать с вопросом о том, почему вообще существуют войны, как их развязывают и можно ли сделать так, чтобы они навсегда исчезли.

— Вы вообще довольны общественным резонансом?

— Да, за год у нас было почти полмиллиона человек. Многие из посетителей подолгу задерживались на экспозиции, а часть и вовсе нарушала закон от наплыва эмоций.

—Что же они у вас уже успели натворить?

— Несколько раз откручивали кацбальгеры со стены. В парадный бронированный «Хорьх 830» Шарля де Голля тоже усаживались, и даже пытались отверткой открутить зеркальце дальнего вида. Не раз зрителей приходилось одергивать в зале, где представлены животные, которых когда-то использовали в военных действиях, — это все-таки не детский зоопарк.

— Значит, уже раскаиваетесь в том, что не стали помещать экспонаты под стекло?

— Нет, от прямого доступа отказываться нельзя. Хочется эмоционально воздействовать на зрителя, а не заставлять его скучать в клинической палате с прозрачными стендами.

— А часто замечаете на лицах посетителей отвращение?

— Вы знаете, на свете много разных людей. Есть, например, такая категория, которую мы в музее называем по модели пальто — «лоденской эскадрой». Это люди довольно преклонного возраста, которые внезапно решили, что Вторую мировую войну должна была выиграть Германия. Или вот есть еще другой интересный подвид: те, кто приходят и с недоумением спрашивают, неужели новое здание музея и правда построил еврейский архитектор.

— И что вы на это отвечаете?

— Я просто рассказываю им истории о тех, кто видел свои родные города в руинах, и о тех, кого только бомбардировки спасли от депортации. Может быть, это заставит их о чем-то задуматься.

Среди знаменитых поклонников военной визуальной эстетики особенно выделяется солист Motörhead Лемми Килмистер.

— Для тех категорий посетителей, которых вы описали чуть раньше, грядут тяжелые времена: в феврале 2013 года один танк из музея будут обвязывать крючком дрезденские швеи. Прокомментируете как-нибудь эту акцию?

— Мне кажется, мы довольно последовательны в нашей идее переосмысления военного наследия. Трепетать в священном ужасе перед объектами прошлого — это не про нас. Танк Т34, как вы знаете, самый легендарный танк в истории человечества, символ советской армии, военного террора и великого освобождения 1945 года. В тот момент, когда его обвяжут цветными нитками, этот объект демифологизируется. Тогда мы сможем по-новому взглянуть на него и спросить себя: почему я боялся этой железяки, почему преклонялся перед ней?

— Это у вас такая новая схема красивой обработки призывников?

— Нет, конечно. Если кто-то после посещения нашего музея станет лучше думать о немецкой армии, то в этом, мне кажется, нет ничего плохого. А если вы говорите о другом — пока я работаю в музее, здесь никто и никогда не будет раздавать листовок «Ты нужен армии, сынок!».

— В шаговой доступности от музея находится один детский сад — не планируете сотрудничество?

— В детском саду нам делать нечего. Особенно принимая во внимание всю безумную историю детского военного воспитания в ГДР. Я бы мог показать вам фотографии противотанковой дивизии, состоящей из восьмилетних мальчишек, марширующих перед нашим музеем с минигранатами. Было бы ужасно неприятно снова к этому прийти. Но что могло бы быть очень интересным — детская книга о военной истории, хотя это и крайне непростая тема.

— Вас вообще только на непростые темы и тянет.

— Да, вот еще один пример — через год планируем провести в музее выставку под названием «Солдаты и cекс». Сегодня гомосексуальность в немецкой армии больше на табуированна — конечно, отчасти и потому, что мы ясно определились с правилами. Но еще в восьмидесятых годах прошлого века это был просто ад — о чем тоже хотелось бы всем напомнить.

— А какие выставки должен показывать ваш музей, по мнению армейских?

— Пока что все были весьма довольны: и солдаты, и генералы. Сейчас главный спор идет о том, что мы преподносим деятельность наших военных баз в опасных регионах все-таки чересчур защитительно. На самом деле стреляют не только в нас, но и мы стреляем. Известно, что многие солдаты, когда возвращаются из боя живыми, ставят штрих на своей каске. Этот символ очень важен, поэтому многие генералы хотели бы, чтобы мы выставляли в музее эти каски.

Даниэль Либескинд — американский архитектор-деконструктивист, построивший Еврейский музей в Берлине и перестроивший Королевский музей в Онтарио.

— С одной стороны, обвязанный танк, с другой — каски для генералов. Вы, кажется, просто пытаетесь угодить всем.

— Тот факт, что мы стараемся смотреть на военную историю с разных точек зрения, сам по себе не обесценивает каждую из них. Главное для нас — чтобы зрители задумывались над экспонатами, спрашивали себя, что-то меняли в своей голове. Например, мы привезли в музей остатки взорвавшегося в Афганистане джипа нашей военной базы — тогда получили тяжелые ранения трое солдат. И выставляя этот объект в музее, мы тем самым спрашиваем: а кто за это в ответе?

— Почему зрители должны начать думать о том, кто во всем виноват, а не просто с любопытством рассматривать расплавленные куски железа?

— Рядом с автомобилем мы выставили бюллетени Ангелы Меркель и Герхарда Шредера, по которым они проголосовали за продление пребывания наших частей в Афганистане. То есть этот взрыв можно считать политически легитимированным. А это значит, что каждый наш посетитель, голосовавший за Меркель, тоже ответственен за этот взрыв.

— Расскажите о ближайшем проекте — на начало 2013 года в музее запланирована выставка об ультраправых радикалах. Зачем это вам?

— Я уже говорил о том, что наш музей не зациклен только на армии. Нас очень интересуют паравоенные группы — в своей организации они постоянно отталкиваются от армейских структур. Но на выставке мы будем, конечно же, говорить и об ультраправых радикалах в немецкой армии, потому что такие вопросы нельзя замалчивать.

— Насколько для вас существенно, что рекламой музея по сути является его архитектор — Даниэль Либескинд?

— CNN недавно назвали его одним из шести величайших ныне живущих архитекторов. И то, что человек такой величины говорит: «Военный музей в Дрездене — мой главный проект», — безусловно впечатляет. Но давайте не будем бронзоветь, ведь кто знает, какие новые проекты у него впереди и как изменится его мнение в будущем.