Джереми Рифкин — один из самых известных и влиятельных экономистов современности. Среди его поклонников — политбюро коммунистической партии КНР и правительство Бразилии. По его словам, человечество стоит на пороге третьей индустриальной революции, которая произойдет благодаря новому подходу в распределении экологически чистого электричества, 3D-принтерам и интернету. T&P публикуют расшифровку одного из его выступлений — о том, как человечество должно переосмыслить себя и как эмпатия сыграет в этом главную роль.

Мы находимся в переломной точке развития нашего вида. Человечество находится на этой планете всего лишь около 175 тысяч лет, мы совсем молодые. Но я подозреваю, что очень скоро наш вид ждут существенные трудности. Это сложно предсказать, было уже столько пророческих, апокалиптических предположений, и большинство из них в итоге оказались ошибочными — но я поделюсь с вами кое-какой статистикой, а вы судите сами.

Я преподаю в одной из самых старых и престижных биснес-школ мира, и я люблю говорить нашим управляющим и менежерам, что им нужно вернуться к корням и вспомнить о том, что такое реальная экономика. Реальная экономика — это фотосинтез. Солнце дает Земле солнечный свет, растения обеспечивает процесс фотосинтеза, и все остальное, что происходит в экономике на этой планете — надстройки, существующие благодаря этому фундаменту. Мы, человеческие существа, в количестве примерно семи миллиардов на данный момент, составляем меньше одного процента биомассы этой планеты. При этом мы используем 24% фотосинтетических процессов Земли — у меня от этого перехватывает дыхание. Мы превратились в монстров. В ближайшие тридцать лет нас должно стать девять миллиардов вместо шести, это просто не рационально — либо мы должны уйти, либо измениться.

За последнее время произошло два события, которые, как мне кажется, воплощают конец большой индустриальной эпохи, два века выкачивавшей топливо из планеты. Если мы вспомним, в июле 2008 года цена на нефть взлетела до 147 долларов на международном рынке. Это был потолок, инфляция не заставила себя ждать. Базовые продукты — еда, бензин — стали невозможно дорогими. И дело в том, что все опирается на угольные залежи Юрского периода — мы построили на этих залежах всю свою экономику. Наша еда растет благодаря химическим удобрениям и пестецидам, все наши стройматериалы и большинство продуктов, которые мы используем в повседневной жизни, до сих пор производятся на основе природного топлива. Наша одежда, наша логистика, наши вода, свет, энергия — все это мы получаем из ресурсов, накопившихся в недрах планет за предшествующие нашему появлению исторические периоды. То, что произошло в июле 2008 года — это и есть то землетрясение, тот потоп, который стал крайней точкой этой экономики, крах финансового рынка шестьюдесятью днями позднее был лишь последствием — наши политические лидеры этого до сих пор не поняли. Мы теперь знаем, что 147 долларов за баррель — это тот предел, до которого может развиваться экономика, основанная на залежах природных ресурсов. Это тот предел, до которого может дойти глобализация.

Как только ребенок понимает, что жизнь хрупка и заканчивается смертью, а каждый ее момент драгоценен, это позволяет понять ему ценность остальных жизней вокруг. И когда мы сочувствуем другим людям и другим существам, это происходит от того, что мы знаем по собственному опыту, как им сложно в борьбе за жизнь.

Причина, по которой 147 долларов за баррель стали пиком глобализации, — пик минимального количества нефти на душу населения. Не путать с пиком низкой производительности, это две разные вещи. Пик низкой производительности — противоречив, пик коэффициента нефти на душу населения — нет, это стало ясно в 1979 году, тридцать лет назад. Это то количество, которое досталось бы каждому при равномерном распределении, если бы мы раздали все известные нам на планете ресурсы всем живущим на ней людям в 1979 году. Мы нашли с тех пор больше нефти, но наша популяция растет быстрее, и это значит, что если бы мы раздали бы все ресурсы людям на планете сегодня, у каждого их было бы гораздо меньше, чем тридцать лет назад. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню.

Когда экономика перегрелась до цены в 147 долларов за баррель нефти, машина просто сломалась. Я предполагаю, это та стена, через которую мы просто не сможем пробиться. Сегодня, когда экономика оживает, цена за баррель нефти приближается к восьмидесяти долларам. И я хотел бы знать, придумал ли за это время кто-то, как преодолеть эту стену — если нет, это будет продолжаться. Двигатель системы будет перегреваться все быстрее, и нам придется мириться с тем, что она постоянно будет выходить из строя.

Чуть позднее — декабрь 2009 года, Копенгаген. Лидеры ста девяносто двух стран встретились, чтобы обсудить счет за расход углекислого газа, который наша планета предоставила им в результате двух веков экономики, основанной на природных ресурсах. Ученые говорят о том, что в ближайшие сто лет температура на этой планете может подняться на три градуса по Цельсию, что звучит не так плохо, но если мы даже останемся в рамках двух градусов (что является крайне оптимистичным прогнозом), это может привести к вымиранию семидесяти процентов видов на Земле. Каждый раз после массового вымирания требовалось десять миллионов лет на восстановление жизни на этой планете. Возможно, сейчас мы стоим перед самой серьезной угрозой за всю историю человечества. Это настолько масштабно, и это может произойти уже тогда, когда ваши внуки будут в моем возрасте. Как говорит моя жена, «мы просто не понимаем величие момента». Но несмотря на то, что это может быть самый опасный период для человечества как для биологического вида, наши мировые лидеры ни о чем не смогли договориться в Копенгагене.

В последние десять лет произошло очень много интересного в эволюционной биологии, детской психологии и других смежных областях. Эти открытия уже сейчас позволяют переосмыслить наши давно устоявшиеся взгляды на человеческую природу и смысл нашего присутствия на Земле.

Вопрос, который меня интересует, заключается в том, почему никто не смог ничего с этим сделать. Мне кажется, что проблема глубже, чем просто неспособность придумать новую схему работы глобальной экономики. И глубже, чем неспособность двух сотен мировых дельцов заключить сделку о распределении ресурсов. Я думаю, проблема в том, что наше правительство, наши бизнесмены и, как следствие, большинство из нас, продолжаем полагаться на представления XIII-XIX веков, сложившихся на заре рыночной эры. Полторы тысячи лет церковь выступала главным экспертом по вопросам человеческой природе, и она выражалась предельно ясно: ребенок рожден во грехе, и если мы хотим спасения, мы должны ждать, когда придет Иисус, или обрести его в загробном мире. Просвещение выступило с совершенно новым ответом на вопрос, что человечество собой представляет и куда идет. Джон Локк и Адам Смит выстроили представление о человеке, на котором базируется современная классическая экономика. Впоследствии этот образ развился до человека, приходящего в мир с потребностью к наслаждению, желающего избегать любой боли утилитариста, движимого материальными запросами. Чарльз Дарвин высказал утверждение о том, что задача каждого вида на земле — защитить себя посредством как можно более масштабного размножения, а затем Зигмунд Фрейд объяснил, что ребенок приходит в этот мир с неудовлетворенным сексуальным желанием и ищет удовольствия.

В последние десять лет произошло очень много интересного в эволюционной биологии, детской психологии и других смежных областях. Эти открытия уже сейчас позволяют переосмыслить наши давно устоявшиеся взгляды на человеческую природу и смысл нашего присутствия на Земле. Постепенно появляется важный пласт исследований, который действительно ставит под вопрос предпосылки, казавшиеся нам привычными. А вместе с ними — институции, которые базируются на этих предпосылках: наше образование, бизнес, управление.

Давайте на секунду отправимся в начало девяностых годов. Маленькая сонная лаборатория в итальянской Парме, ученые изучают МРТ макаки, которая пытается расколоть орех. Они хотят понять, какие нейроны активизируются в ее мозге в этот момент. Макака раскалывает орех, нужные нейроны активизируются, и тут происходит счастливая случайность: не знаю, по ошибке ли или нет, в лабораторию входит голодный человек, который тоже решил перекусить. Он подходит к миске с орехами, берет один, раскалывает скорлупу, макака замирает в шоке, пытаясь понять, кто этот чужак в ее лаборатории. Она внимательно смотрит на его действия, и в этот момент исследователи видят на мониторе, что в ее мозгу активизируются те же самые нейроны, которые только что работали, хотя на этот раз она не совершает никаких действий — просто смотрит, как то же самое действие совершает человек. Никто не понимает, что происходит, сначала все решили, что оборудование сломалось. Но потом провели еще ряд экспериментов на приматах, в частности, на шимпанзе, а затем — на людях, и везде обнаружили одно и то же: так называемые зеркальные нейроны.

Эти нейроны отвечают за то, что люди и приматы (возможно, еще слоны, мы не уверены по поводу дельфинов и собак, мы только начали) — связаны одной «эмоциональной прошивкой». То есть, когда я смотрю на вас, в моей голове активизируются те же самые нейроны — что бы вы ни испытывали: радость, ненависть, злость. То есть я практически переживаю ваш опыт. В этом нет ничего необычного — каждый знает, что если мы видим ползущего по чужой руке паука, нам становится не по себе. Мы привыкли относиться к этому без удивления, но дело в том, что мы действительно физически устроены так, чтобы переживать состояния, которые испытывают люди рядом с нами. Зеркальные нейроны — лишь самое начало огромного ряда исследований, проводящихся в нейропсихологии, детской психологии и других областях. Эти исследования позволяют предположить, что мы на самом деле запрограммированы не на агрессию, эгоизм, насилие и утилитаризм, а на принятие, социализацию, чувство локтя и, главное, — ощущение причастности. То есть на эмпатию.

Что такое эмпатия? Это довольно запутанная вещь. Когда в роддоме один ребенок начинает плакать, остальные тут же плачут вместе с ним, они просто не знают, почему, но это заложено в них биологически. Примерно в возрасте двух с половиной лет ребенок начинает узнавать себя в зеркале, и тогда же у него появляются зачатки зрелой эмпатии. Как только он понимает, что видит свое отражение, и осознает себя, он начинает понимать, что если он испытывает чувства, глядя на кого-то, с кем что-то произошло, то это не его чувства. Начинает разделять свои и чужие эмоции и понимать их. Вместе с осознанием себя у ребенка повышается способность к эмпатии. Примерно к восьми годам ребенок начинает узнавать о жизни и смерти, понимает, откуда он взялся и что у него одна единственная жизнь в распоряжении, хрупкая и драгоценная, и однажды он умрет. Здесь начинается его экзистенциальное путешествие.

На этой планете очень сложно выжить — будь ты человек или лиса, прокладывающая маршруты по неизвестной местности. Как только ребенок понимает, что жизнь хрупка и заканчивается смертью, а каждый ее момент драгоценен, это позволяет понять ему ценность остальных жизней вокруг. И когда мы сочувствуем другим людям и другим существам, это происходит от того, что мы знаем по собственному опыту, как им сложно в борьбе за жизнь. Своей отзывчивостью мы показываем свою солидарность с ними в этой борьбе. Эмпатия — противоположность утопии. В раю эмпатии нет, я гарантирую вам это, даже не побывав там. Ее там нет, потому что там нет понятия смертности и нет страдания. Эмпатия базируется на осознании смертности и борьбе за возможность для себя и ближнего выжить и процветать. Она держится на нашем несовершенстве, страхах и взаимопомощи. Так что когда мы говорим о сочувствующей цивизизации, мы не говорим об утопии. Мы говорим об обществе, построенном на эмпатии — желании помочь себе и особям своего вида прожить лучше ту единственную жизнь, которую мы имеем, на этой маленькой планете.

Но если мы проделали путь от эмпатии, основанной на кровных связях, к основанной на религиозных, а затем — национальных связях, почему мы должны останавливаться на этом? Так ли это сложно — представить, что развивающаяся способность к эмпатии благодаря нынешним технологиям позволит нам в какой-то момент соотнести себя со всей человеческой расой как с большой семьей?

Мы — homo emphathicus, люди сочувствующие, и здесь появляется интересный вопрос. Мы знаем, что мозг человека развивался на протяжении истории: мозг средневекового человека был устроен и запрограммирован иначе, чем наш с вами мозг сегодня, и уж тем более отличался от мозга человека двухтысячелетней давности. Когда я начал это исследование шесть лет назад, меня интересовало, как сознание меняется на протяжении истории? Если мы, люди, запрограммированы на то, чтобы отражать удары жизни и помогать другим людям делать это, возможно ли, что рано или поздно поле нашего сочувствия расширится до сочувствия всей человеческой расе, как нашей большой семьи, и на соседние виды, как на часть нашей эволюционной семьи, а также на всю биосферу — как на часть нашего сообщества? Если бы это можно было представить, мы могли бы спасти свою планету и свой вид. И если это невозможно представить, то уж тем более невозможно представить, каким образом мы выживем на этой планете.

Эмпатия — это огромная невидимая рука, которую мы можем протянуть сколь угодно далеко, и она позволяет нам сочувствовать, сопереживать и объединяться в более крупные социальные группы. Эмпатия — это цивилизация. Цивилизация — это эмпатия. Когда-то область коммуникации распространялась лишь на расстояние крика, и общество было племенным. Люди, жившие за соседней горой, казались инопланетянами, и эмпатия только углубляла кровные связи. Приход письменности позволил нам расширить общую нервную систему человечества, преодолеть большее время и пространство, сплотить больше людей. Развитие разнообразных сторон и возможностей человеческой натуры в сочетании с возрастающим самосознанием не только способствовали возникновению религиозного сознания, но и распространили эмпатию за пределы круга родственных связей. Это закономерно привело к расширению понятия большой семьи, теперь оно было основано на религиозных связях: иудеи стали воспринимать всех иудеев как одну большую семью, христиане стали так воспринимать христиан, то же — с мусульманами.

В девятнадцатом веке происходит промышленная революция, после которой главным понятием становится рынок. Рыночные отношени создают великую фикцию национальных государств. Внезапно британцы начинают воспринимать остальных британцев как часть своей общины, немцы — немцев, американцы — американцев. Раньше не было таких понятий как «Германия» или «Франция» — это фикции. Но они появились, чтобы позволить нам расширить область сочувствия на представителей «наших национальностей» и создать новое представление о собственной личности и положении в мире, основываясь на достижениях науки и коммуникации, которые вновь позволили иначе воспринимать пространство и время.

Но если мы проделали путь от эмпатии, основанной на кровных связях, к основанной на религиозных, а затем — национальных связях, почему мы должны останавливаться на этом? Так ли это сложно — представить, что развивающаяся способность к эмпатии благодаря нынешним технологиям позволит нам в какой-то момент соотнести себя со всей человеческой расой как с большой семьей? Возможно, вообще с биосферой? Мы сейчас обладаем инструментами, которые могут позволить нам расширить эту огромную нервную систему и осознать мир как большую семью. Когда случилось землетрясение в Гаити, в течение часа об этом были написаны сотни сообщений в твиттере, через два часа — загружены видео на YouTube, и уже через три часа за Гаити переживал весь мир. Если бы мы были такими, какими нас мыслили философы просвещения — интересующимися только собой материалистами в поисках удовольствия, такая мощная реакция на события в Гаити вряд ли была бы возможна.

Мы, человеческие существа, в количестве примерно семи миллиардов на данный момент, составляем меньше одного процента биомассы этой планеты. При этом мы используем 24% фотосинтетических процессов Земли — у меня от этого перехватывает дыхание.

Оказывается, сто семьдесят пять тысяч лет назад в африканской долине Рифт проживало около десяти тысяч анатомически современных людей, гуляющих по полям — наших предков. Генетики установили, что среди них была одна единственная женщина, ДНК которой передались всем, кто читает эти строки. Это довольно странно осознавать, согласитесь. Ее парой был так называемый Адам с Y-хромосомой, и его гены дали когда-то жизнь нашим с вами предкам. Вот такие новости. Семь миллиардов людей, различающие друг друга по идеологическим, национальным, психологическим, религиозным признакам и постоянно воюющие между собой на этом основании — все произошли исторически от одного отца и одной матери.

В Библии, в общем-то, все правильно написали по этому поводу: мы произошли от одной пары. Могли произойти от многих, но суть в другом. Суть в том, что нам необходимо осознать человеческую расу как одну большую семью, расширить свои представления об идентификации. Мы не теряем при этом своей национальной принадлежности или религиозных связей, не теряем и ближайших кровных связей. Но мы расширяем свое представление о человечестве до понимания его как целой огромной семьи соплеменников, попутчиков в огромном путешествии, а остальные виды — как часть нашей биологической семьи, а биосферу — как часть общего с нами процесса эволюции. Мы должны переосмыслить устремления человечества, переосмыслить весь наш нарратив. Если мы действительно Homo Empathicus, нам нужно дать этой своей природе раскрыться, несмотря на влияние наших традиций в области воспитания, бизнеса или управления, которые способствуют пробуждению в нас нарциссизма, материализма, агрессии, тяги к насилию. Если мы готовы к глобальному разговору, почему бы нам не начать с того, чтобы переосмыслить человеческую природу, найти путь к возможности глобальной эмпатии, чтобы реорганизовать социальные институты и подготовить достойную почву, на которой смогла бы появиться цивилизация эмпатии.