В рубрике «Молодые ученые» T&P рассказывают о тех, кто решил посвятить свою жизнь науке. Историк Андрей Исэров рассказывает о войне за независимость в Латинской Америке и книгах старообрядцев, пишет путеводители по США, ездит в экспедиции в Южную Вятку и переводит артхаусное кино.

Где учился исторический факультет МГУ, кафедра новой и новейшей истории стран Европы и Америки, аспирантура, стажировка в Массачусетском историческом обществе.

Что изучает история ранней североамериканской республики, межамериканские отношения, американские колонии и Британская империя в XVIII веке, история старообрядчества.

Особые приметы автор путеводителей по США и Ирландии, переводчик Московского международного фестиваля визуальной антропологии и Московского кинофестиваля, активист Архнадзора.

Я написал диплом по истории США, потом учился в аспирантуре Московского университета, но мой научный руководитель, покойный академик Николай Николаевич Болховитинов, был из Академии наук, из Института всеобщей истории. В аспирантуре я получил годичную фулбрайтовскую стипендию в США, благодаря чему оказался именно в тех архивах, которые мне были нужны. Это сделало возможным выход моей книги «США и борьба Латинской Америки за независимость, 1815 — 1830».

Когда я подавал документы на стипендию, то даже не сомневался, что у меня все получится. И только потом я узнал, что, несмотря на мои очень высокие баллы, ни один университет не хотел меня брать — из-за темы моего исследования. Но в итоге все сложилось самым лучшим образом: я оказался в Массачусетском историческом обществе, которое содержит 2-й по ценности архив США после Библиотеки Конгресса. Я работал с такими книгами и документами, которые можно было увидеть только там. Год я прожил в Кембридже, это рядом с Гарвардским университетом. Там очень творческая обстановка. Мы жили в трехэтажных и трехквартирных домах triple deckers, которыми в свое время застраивалась Новая Англия. Тогда это было жилье для рабочих. Квалифицированный рабочий в США 100 лет назад мог позволить себе арендовать такое жилье. Сейчас все это сдано по комнатам аспирантам и другим людям, связанным с наукой и образованием.

Мы читаем про «арабскую весну» и про твиттер, но такое было во все времена, во все времена самый маленький повод мог оказаться фитилем, от которого все разгорается. Революции так и происходили, очень часто все решалось буквально за несколько дней.

Из этой же стажировки выросла и моя вторая книга, путеводитель, потому что я объездил весь Северо-Восток и «север Юга» США: Новую Англию, Нью-Йорк, Пенсильванию и дальше вплоть до Балтимора и Вашингтона. Это то, что называется аггломерация БосВаш (Бостон-Вашингтон). Был еще во Флориде и в Калифорнии. У меня была мысль, что если я так долго живу за границей, то из этого обязательно должна выйти книга. В путеводителях есть поразительная возможность популяризации исторического знания. К примеру, человек приехал в Рим, если у него есть такая возможность, и в путеводителе он читает про всякие умные вещи по истории, археологии, архитектуре, мифологии, которыми просто так никогда в жизни бы не заинтересовался.

Во время Великой Депрессии Франклин Рузвельт делал всяческие попытки вывести страну из экономического кризиса, и важной составляющей этого были не только экономические меры, (которые, кстати, по-разному оцениваются), но и большая культурная программа. По затратам это были копейки, но по отзвуку, по резонансу, это оказалось крайне важным проектом. В числе прочего туда входила программа по созданию путеводителей. Страна была раздавлена экономическим кризисом и раздавлена морально, ведь Соединенные Штаты привыкли к тому, что у них всегда все было хорошо. И тут возникает сомнение, а не провалился ли наш эксперимент, а не устарела ли наша программа, а не получается ли у коммунистов или фашистов лучше, чем у нас. Думать про это довольно страшно, а людям нужно как-то жить. И благодаря этим путеводителям, которые издавались в каждом штате, люди заново обретали свою страну, возвращали свою страну себе.

США — не такая молодая страна и не такая культурная провинция, как может показаться из Европы. Английская колонизация началась в 1607 году, а испанская (на территории Флориды, например) еще раньше. В США есть британская архитектура XVIII и XIX веков. Есть интересный рубеж XIX и XX веков и, конечно, архитектура XX века. Конечно, нет готики, но зато очень много неоготики XIX века. В США замечательные музеи, потому что американские миллионеры в свое время скупали мировые шедевры, какие только можно. Музей Метрополитен — один из лучших в мире. Есть прекрасные оперные театры и симфонические оркестры. И, конечно, университеты.

Мало кто об этом знает, но Гарвардский университет — не самый старый университет в Новом Cвете. Самый старые университеты — это университет Лимы и университет Мехико. И все же Гарвардский университет был основан в 1636 году, а, например, Московский университет — в 1755-м. Но у нас была не университетская традиция образования, а монастырская. Первое высшее учебное заведение в России — это не Московский университет, а Славяно-греко-латинская академия, (то, что сейчас стало Московской духовной академией). Но и она чуть моложе Гарварда.

Существует миф, что США заселялись отребьем и уголовниками. Это в Австралию посылали уголовников, а Америка заселялась в значительной степени пуританами (особенно если говорить о Новой Англии), которые стремились обрести свой «град на холме», создать на пустом месте подлинное христианское общество.

Очень забавно, что американская высшая школа хранит традиции английской высшей школы даже лучше, чем в Англии. Это такой характерный пример эмигрантской культуры, когда в колонии традиции соблюдаются, казалось бы, сильнее, чем в метрополии (и иногда даже язык сохраняется архаический), но развиваются при этом по своему особенному пути. Например, в британских университетах давно уже нет такой силы студенческих союзов, какой обладают братства (fraternities) и сестричества (sororities) в США. Все эти университетские женские и мужские общества (как архаические тайные сообщества) со своей особой культурой посвящения по-прежнему имеют силу и значение. Люди, учившиеся в Америке в 1960-е (когда, как и весь мир, во многом консервативная страна Америка начала меняться) говорят, как все предсказывали конец этим братствам, ведь такая архаика просто не может сохраниться в новом обществе. А вышло так, что студенческие общества до сих пор живы.

Я всегда очень четко понимал, что выберу историю. Колебался только между историческим факультетом и ИСАА. Я даже не знал, какой историей хочу заниматься, и поступил на исторический факультет, просто желая знать все об истории. Специализация оказалась очень тяжелым выбором, так что сейчас я всегда готов помочь с ним своим студентам. К сожалению, невозможно заниматься всей историей. Есть люди, которые любят что-то одно, но я к ним не отношусь. Я всегда любил развитие общества вообще, поэтому конец 2-го курса, когда нужно было выбрать кафедру, был одним из самых тяжелых периодов моей жизни. У меня был хороший английский язык, и мне порекомендовали пойти заниматься историей США. Из-за холодной войны у нас на факультете очень сильная традиция американистики. В советское время это была особая специализация. В промежутках между изучением истории США я был в экспедициях, посвященных старообрядчеству. А если бы специализация была на 4-м курсе, то я бы стал заниматься историей Византии, потому что через старообрядчество мне стала интересна история восточное христианства. Я стал ходить на спецсеминар по византийскому искусству к Ольге Сигизмундовне Поповой — на отделение истории искусства исторического факультета. Большинство моих друзей появились именно благодаря этому семинару. Я совершенно серьезно могу представить себя занимающимся не своими темами, а византийской историей или итальянской контрреформацией.

Книги Андрея Исэрова:


Моя монография посвящена становлению межамериканских отношений, а именно — истории войны за независимость Латинской Америки и реакции Соединенных Штатов на эту войну. Это первая треть XIX века. Я занимаюсь Франсиско де Мирандой, предтечей независимости Латинской Америки. Для Латинской Америки Франсиско де Миранда — это герой, Суворов и Ломоносов в одном лице. Меня не хотели брать ни в один американский университет, потому что им казалось, что в этой истории все давно известно, и дальше нечего исследовать. А оказалось, что нет: мне удалось, например, уточнить датировку одного из трех конституционных проектов Франсиско де Миранды. А это то, что учит каждый венесуэльский школьник.

Миранда всю жизнь мечтал о революции. И в 1806 году он пытается поднять восстание за независимость Испанской Америки на территории нынешней Венесуэлы. Его экспедиция высадилась в Коро. Были расклеены листовки, было объявлено о независимости от Испанской империи. А местные жители они даже не то, что испугались, они просто не поняли, что происходит. А через 4 года разразится война, а через 6 уже будет бушевать. Иногда время идет очень быстро. Это как никто не думал в 1987 году, что Советский Союз закончится — это все те же 4 года. Иногда проходят десятилетия и, кажется, что почти ничего не меняется, а иногда время ускоряется. И не надо думать, что оно ускоряется сегодня в связи с технологиями, которые моментально объединяют мир воедино. Мы читаем про «арабскую весну» и про твиттер, но такое было во все времена, во все времена самый маленький повод мог оказаться фитилем, от которого все разгорается. Революции так и происходили, очень часто все решалось буквально за несколько дней. Не было современных средств коммуникации, а люди все узнавали. Так за 4 года все поменялось в Латинской Америке. Конечно, у этого были причины европейские, связанные с наполеоновскими войнами, и все же в 1806 году люди не понимали, о чем с ними говорят, а в 1810 уже делали революцию. Мне все это очень интересно. То же самое произошло в США, когда жители 13 колоний, которые еще недавно гордились своей принадлежностью к Британской империи, через несколько лет стремились от нее отделиться.

Есть историки, которые свою жизнь занимаются одной и той же темой. Но мне, как и на 2-м курсе, по-прежнему интересно все. И сейчас я начинаю постепенно двигаться к новой теме, которая связана с Войной за независимость США, а точнее 20-летним периодом после окончания Семилетней войны и до признания независимости США Британской империей. Премьер-министр Питт вовремя понял, что судьба решается в Новом Свете. В 1763 году Семилетняя война закончилась великим празднованием победы Британской империи над Францией, и территория Канады перешла от Франции к Великобритании. И никто бы не мог подумать, что в старых американских колониях будут назревать какие-то противоречия.

Но уже в 1773 году все было накалено, в 1775-м — пролилась первая кровь Войны за независимость. В 1783 году, через 20 лет после окончания Семилетней войны, после 8 лет войны признается независимость США. Все меняется мгновенно. Люди, которые мыслили себя британцами, тот же Франклин, после окончания войны за независимость чувствуют себя совершенно по-другому. Мне это интересно, но не с традиционной точки зрения, которая уже превосходно изучена — со стороны 13 колоний, которые обрели свою независимость. Я хочу посмотреть на эту историю со стороны Лондона, теряющего своих людей, и попытаться понять американский вопрос в политике Британской империи. Первые требования американских революционеров имели отклик и в Британии. Например, когда они говорили: «Нет налогов без представительства» (американцы не были представлены в парламенте в Лондоне), это затронуло и англичан, потому что избирательная система до реформ XIX столетия была чрезвычайно архаична.

Что касается исследований старообрядчества, то, к сожалению, сейчас получается уделять ему не очень много времени, но я себя считаю одним из ныне живущих немногих специалистов по истории филипповского согласия и одним из немногих специалистов по истории Южной Вятки. Это связано с экспедициями Археографической лаборатории Московского университета. Изначально мое участие было исключительно библиофильским: интересно было посмотреть на старые книги, так как у людей в деревнях могут быть книги XVII, а то и XVI века. Но моментально это переросло в более серьезное исследование — благодаря открытиям во время нашей первой экспедиции в Южную Вятку. Мой однокурсник Владимир Павлович Богданов недавно издал книгу материалов по старообрядчеству Южной Вятки, и я тоже принял участие в создании этой книги.

Старообрядцы отвергли «книжную справу», то есть редактирование богослужебных книг по греческим образцам. Поэтому они сочли новые книги еретическими и стали опираться только на изданные до реформы. А поскольку была большая борьба со старыми книгами, и их пытались уничтожить, произошла колоссальная операция по переходу старопечатных книг из церквей в руки старообрядцев. И сегодня псалтырь, изданный в середине XVII века, более распространенное издание, чем псалтырь середины XVIII века, так как старообрядцы сохранили старопечатные книги, ведь новых для них не издали бы. Возможен был только репринт, да и то это было уголовное дело, так что печатали на территориях православных, но не попадающих под юрисдикцию Российской империи, например, на Западной Украине. Осталось очень много книг, сохраненных старообрядцами, с пометами на полях — это потрясающий исторический источник.

Очень забавно, что американская высшая школа хранит традиции английской высшей школы даже лучше, чем в Англии. Это такой характерный пример эмигрантской культуры, когда в колонии традиции соблюдаются, казалось бы, сильнее, чем в метрополии, но развиваются при этом по своему особенному пути.

Идеальный рабочий день историка — это библиотека и архив. Но я также люблю преподавать. Шесть лет я проработал на факультете иностранных языков МГУ, а теперь я преподаю в Высшей школе экономики на историческом факультете. Преподавать очень важно, хоть это и отбирает время. Первая причина в том, что преподавание учит представлять материал сжато, красиво, логично и точно. Вторая — преподавание обращает к тем проблемам, которые, занимаясь только своей темой, можно упустить. В этом смысле крайне важны общие курсы: нужно самостоятельно разобраться с темами, которые вроде бы напрямую с моим научным исследованием не связаны, но на самом деле оказывается, что связаны, потому что исторический процесс един. То, что я хочу сказать, принципиально: широта кругозора еще никому не мешала, она только помогает в исследованиях любого рода. Сейчас наука очень специализирована, и это естественный процесс. В XVIII веке были ученые, которые могли заниматься всем. Потом шло углубление знания, сейчас есть люди, которые занимаются очень узкими сюжетами. Но это не отменяет требования периодически переосмыслить всю дисциплину и даже границы самой дисциплины.

Большинство историков в мире занимается историей только своей страны, во множестве стран вообще нет другой специализации. Стран, где есть достаточное количество историков, которые занимаются всем-всем, можно назвать «историческими сверхдержавами». Их по пальцам можно перечислить. Это Россия, США, Великобритания, Франция, в определенной степени Германия и Италия. Вот у нас в России есть специалисты по истории Албании. Это очень большая редкость, и часто говорят, что роскошь. Вот для англо-саксонского мира Маргарет Тэтчер — тот, человек, который начал традицию переосмысления значимости науки. Рассказывают, что она как-то была в Оксфорде и спросила у одного из аспирантов, чем он занимается. Он ответил, что англосаксонской археологией (в других версиях — археологией античной или древнескандинавской литературой). Она ответила: «Это роскошь». До этого никто не спрашивал, важна наука или нет. И тут начинается очень циничный разговор о тратах на науку. Вот спросите человека на улице, нужна ли ему англосаксонская археология. Вероятнее всего, конечно, не нужна. Ему важно, чтобы зарплату вовремя заплатили. Но ведь траты на гуманитарное знание настолько копеечны по сравнению с тратами государства на что-либо еще (даже если вынести из уравнения коррупцию), что уж можно позволить ученым занимается своей работой.

Имеет ли смысл в России писать историю американской революции, если историю американской революции прекрасно напишут сами американцы? На этот вопрос в свое время отвечал Бахтин. Он говорил о положении «вненаходимости», которое может предоставлять определенные преимущества наблюдателю. Кроме того, сегодня движение исторической науки идет в сторону нового понимания всемирности истории. Национальная история все больше воспринимается академическим сообществом возможной лишь вписанной в историю мировую. Не бывает чистых примеров, не бывает отдельной истории Литвы, Франции или Венесуэлы, поэтому истории современных государств, необходимо понимать в общемировом контексте, а значит нужно заниматься зарубежной историей.

Книги, которые советует прочитать Андрей:


К сожалению, всегда существует предвзятость. Вы можете себя мыслить независимым человеком, но вы дитя своего времени, и вы пишите историю, находясь в своем времени. Вам может нравиться, к чему пришла история, или вам может быть противно, вы можете видеть историю идущей к современным достижениям или к современным поражениям, но все равно вы из этой «клетки» не можете выскочить, даже если и пытаетесь — свободным от себя быть невозможно.

Самая примитивная зависимость — от государственной власти. Она часто слишком сильно преувеличивается в общественном сознании. Конечно, в 1951 году наша лингвистика зависела от статьи Сталина о марксизме и вопросах языкознания. Но существует и зависимость современная — от грантовой системы и интеллектуальной моды. В советское время тему, связанную с историей повседневности, скорее бы отвергли как «мелкотемье», а темы, связанные с аграрной историей, приветствовали. Сегодня при грантовой системе изучение повседневности скорее будет поддержано, а традиционные темы по социально-экономической истории будут отвергнуты как устаревшие. Такая зависимость сложнее, чем то, что обычно думают люди про общественное положение истории как науки.

Когда Чжоу Эньлая (сподвижника Мао Цзедуна) спросили о его оценке Французской революции, он ответил, что время еще не пришло ее оценивать. Теперь, правда, свидетели беседы говорят, что Чжоу подумал, что спрашивали не о 1789, а о студенческих бунтах 1968. Что ж, se non è vero, è ben trovato — «Если и неправда, то хорошо выдумано». И, действительно, время еще не пришло. Мы с вами сами еще дети Французской революции, дети тех движений и процессов, которые она запустила — демократизации, национализма и так далее. Были попытки объявить конец истории, последняя — Фрэнсисом Фукуямой, после конца холодной войны. Но мы не в конце истории. Всегда очень важно понимать, что мы находимся не в конце истории, а только в одной из ее точек.

Мне очень жалко, когда объяснение отношений России и США уходит в истерически-пропагандистскую сторону. И в этом смысле становится еще важнее точное знание, предельно освобожденное от тех или иных идеологических предпосылок и зашоренности. Изучение истории друг друга важно для преодоления недоразумений. Политика политикой, но есть люди, которые должны как-то трезво реагировать на происходящее и не поддаваться мифам. Есть известный миф, что мы Аляску не продали, а одолжили. Нет, мы ее продали, а деньги, между прочим, пошли на хорошее дело — на железнодорожное строительство. Существует миф, что США заселялись отребьем и уголовниками. Это в Австралию посылали уголовников, а Америка заселялась в значительной степени пуританами (особенно если говорить о Новой Англии), которые стремились обрести свой «град на холме», создать на пустом месте подлинное христианское общество, или людьми, которые хотели уйти от европейского аграрного перенаселения. И в Штатах о России полно мифов. А точное знание истории помогает эти мифы в себе преодолевать. Поэтому историческое знание актуально в современном мире, когда становится все больше взаимодействия между странами и людьми.