20 января в гуманитарном центре «Пунктум» прошла презентация книги Оксаны Тимофеевой «История животных: о негативности, имманентности и свободе», во время которой она пересказала одну из глав своего труда — «Диалектика Рыбы». Каждая глава книги построена вокруг сюжета, выхваченного из истории философии и культуры, в котором фигурируют животные в интересном и странном обличии, и через эти сюжеты автор пытается развить своего рода альтернативную историю философии, связанную с темой политической субъективности.

Зависть к животным


Что философ может сказать о рыбе? Есть некая иерархия живых существ, и уже у Аристотеля мы видим, что животные лучше, чем растения, млекопитающие лучше, чем рыбы, люди лучше, чем животные, мужчины лучше, чем женщины, а свободные граждане лучше, чем рабы. Не потому что тот, кто занимает более низкую ступень иерархии, просто хуже, а потому, что тот, кто занимает более высокую, лучше знает, что такое «лучше», лучше знает благо.

Эта философия свойственна не только Аристотелю. По сути дела, многие современные авторы, писатели и философы, активисты, пытающиеся защитить права животных и добиться наконец-то некой равной репрезентации видов в порядке общей демократии, — все они, хоть и воспринимают превосходство очень критически, но исходят из человеческой позиции, как если бы природа нуждалась в их защите, опеке, уважении и солидарности. При этом животных как-то мало заботит наша забота о них. Мы пытаемся привлечь так или иначе их внимание, отдаем их на скотобойню или приносим в жертву, или едим, или учим, дрессируем, вовлекаем их в арт-процесс, предоставляем им документы, даем одежду и имена, но они, тем не менее, остаются к этому в основном безразличны. За исключением, конечно, домашних животных, которым надо делать вид, что их все это волнует, потому что они уже зависят от человека. А какие-нибудь дикие пантеры — им все равно.

History of Animals: An Essay On Negativity, Immanence And Freedom — книга Оксаны Тимофеевой, вышедшая недавно на английском языке с предисловием Славоя Жижека.

С другой стороны, если эту моральную позицию людей по отношению к животным немножко перевернуть, можно посмотреть на ее истоки. На уровне желания это будет скорее то, что можно назвать завистью к наслаждению Другого. Отличный пример на эту тему, которого нет в книжке, — это топот котов. В октябре Дума активно обсуждала закон о запрете топота котов, и вместе с этими звуками предлагалось запретить стон любовников, храп, вой собак, удары кровати о стену, двигание холодильника и так далее. Я думала, что же объединяет эти, казалось бы, сингулярные и не похожие друг на друга звуки, включая неуловимый топот котов, который они производят своими мягкими лапами? И я поняла, что именно этот момент зависти к наслаждению Другого. То есть с одной стороны — коты, а с другой — депутаты, которым этот топот, даже не слышный, претит, потому что коты наслаждаются, точно так же, как любовники или воющая собака. Другой получает наслаждение, и это наслаждение Другого всегда находится в регистре некой запретности, непристойности и зависти.

Речь идет о зависти к животным, которые якобы наслаждаются тем, что философы называют имманентностью или непосредственностью природы, которая недостижима для людей. Например, рыбы, которые плещутся в воде. «Животность — это непосредственность и имманентность», — говорит Жорж Батай, у которого вообще очень интересно представлена фигура животного. В «Теории религии» он рассуждает о животном царстве в целом и противопоставляет его человеческому бытию, которое строится целиком на опосредовании и негативности.

Человек негативный


Негативность — это очень важное слово, я вынесла его в название книги вместе с «имманентностью» и «свободой». Негативность — гегелевский термин, означающий отрицание, отрицание чего-то данного. И Батай говорит, что в животных нет негативности, и это отличает животных от людей. В этой точке он близко подходит к Хайдеггеру, согласно которому «на протяжении всей своей жизни животное поддерживает себя в конкретном элементе (будь то вода, или воздух, или оба эти элемента) таким образом, что принадлежащий ему элемент не замечается самим». По Батаю, животность не знает отрицания или разрыва и поддерживает себя в непрерывности, имманентности жизни. И это нормально, если животные пожирают друг друга, поскольку они не могут явно отличить себя от своей добычи. Поедая и будучи поедаемыми, звери разделяют некую пульсацию, щедрость жизни, и описывая это, Батай говорит: «Каждое животное существует в мире, как вода в воде». Это наводит нас на мысль о рыбе, почти незаметно скользящей где-то между волнами. Рыбы обладают привелигированным опытом имманентности, так как их среда — это изменчивая вездесущая вода. Рыба буквально существует в самой стихии. Соответствующая глава моей книги представляет собой некую политическую онтологию рыбы.

«Все в порядке, нет причин для беспокойства» — это такая мантра, которую можно было бы повторять в высшей точке мысли, от которой, возможно, остается один маленький шаг до предельного беспорядка.

На удивление, именно рыба как-то незримо присутствует по краям философской метафизической традиции и молчаливо сопровождает значительную часть философских рассуждений, особенно когда речь заходит о той самой имманентности. Вообще, надо сказать, что философы обычно крайне сдержаны в своем языке, и хороший тон философского стиля не предполагает злоупотребления метафорами, но эта затесавшаяся рыба — она встречается очень часто. Она используется как периферийный, до непристойности типичный пример того, что кто-то живет в своей собственной среде или стихии, как в воде. Философы довольно часто говорят о рыбе, когда хотят сказать о сущности животного бытия вообще, и картина воды как стихии par excellance абсолютно убедительна, и тем более убедителен образ бессмысленно плавающей в ней рыбы.

Но не все эти метафоры банальны, и один из самых ярких моментов в философии, касающийся имманентности рыбы, можно найти у Делеза и Гваттари, для которых неограниченное становление элементов — не что иное, как производство абстрактной машины космоса, о чем они пишут в своей книге «Тысяча плато». Они пишут: «Стать каждым — значит создавать мир, создавать некий мир. Благодаря устранению, мы уже не более, чем абстрактная линия или же деталь головоломки, которая сама по себе абстрактна. Именно сопрягаясь, продолжаясь с другими линиями, с другими деталями, мы создаем мир, который мог бы окутать первый как некая прозрачность. Животная элегантность, рыбка-камуфлятор, подпольное — по ним проходят абстрактные линии, не похожие ни на что и не следующие даже своим органическим делениям; но так, дезорганизованная, дезартикулированная, она творит мир с линиями скалы, песка и водорослей, становясь невоспринимаемой. Рыбка подобна китайскому художнику-поэту — не подражательному, не структурному, а космическому».

Создание мира, мирствование, в которое вовлечена делезовская рыба, выглядит, как своеобразная инверсия картины мира, представленной в «Монадологии» Лейбница, а Лейбниц, как известно, был для Делеза одним из ведущих авторов в философской традиции. И то, что у Делеза и Гваттари становится таким дезорганизованным, дезартикулированным, у Лейбница все еще культивируется: порядок вселенной монад защищен от любого хаоса и беспорядка. И вот замечательная цитата из Лейбница: «Всякую часть материи можно предствить наподобие сада, полного растений, и пруда, полного рыб. Но каждая ветвь растения, каждый член животного, каждая капля его соков есть опять такой же сад или такой же пруд. И хотя земля и воздух, находящиеся между растениями в саду, или вода — между рыбами в пруду, не есть растение или рыба, но они все-таки опять заключают в себе рыб и растения, хотя в большинстве случаев последние бывают так малы, что неуловимы для нашего восприятия. Таким образом, во Вселенной нет ничего не возделанного и бесплодного. Нет смерти, нет хаоса, нет беспорядочного смешения. Разве только по видимости. Почти то же кажется нам на расстоянии, с которого мы видим в пруду перепутанное движение рыб, не различая при этом самих рыб».

Пограничный монстр


«Все в порядке, нет причин для беспокойства», — это такая мантра, которую можно было бы повторять в высшей точке мысли, от которой, возможно, остается один маленький шаг до предельного беспорядка. Делез и Гваттари не столько предлагают сделать этот шаг, сколько говорят о замене монад «номадами» — бродячими элементами мира. Эти элементы мира перестают быть замкнутыми сами на себя, как лейбницовский пруд, полный рыб. Они постоянно движутся, пересекают границы и сами становятся границами между, скажем так, самими собой и собой же, но уже в качестве чего-то другого.

Настя Пожидаева

Настя Пожидаева

Оксана Тимофеева — участник группы «Что делать?», творческой платформы, объединяющей российских левых философов и художников.

Этот феномен границы, разграничение, у Делеза представлен фигурой Аномалуса — аномальная особь, исключительный индивид, и в царстве животных такие особи обычно представлены одиночками на краю стаи, как в случае с волком, о котором он говорит в главе «Один или несколько волков». Есть стая, а есть особь, которая все время бежит чуть поодаль — это может быть как вожак, так и чужак, нетипический представитель стаи, образующий ее границу — ту точку, в которой стая еще остается собой, но уже переходит во что-то другое. Своего рода монстр, фигура трансформации.

У Делеза и Гваттари образ воды становистя тревожным, когда из нее появляется Моби Дик, монстр. Как они пишут, Моби Дик — не индивидуальность и не род, он — граница. Это особь на границе, за которой определенная множественность меняет свою природу. Делез цитирует слова капитана Ахава, который говорит: «Белый кит для меня — это стена, воздвигнутая прямо передо мной. Белая стена. Иной раз думается, что по ту сторону нет ничего». В этом становлении китом, как полагает Делез, капитан Ахав проходит некие этапы и пытается проникнуть сквозь стену, за которой животное становится цветом — чистой белизной. Читатели Мелвилла знают, что этот путь становления приводит Ахава к смерти. В терминологии Делеза это определяется как «блок становления», когда две особи образуют такую странную гетерогенную конструкцию. Имманентность делезовских животных простирается до той самой точки, где, как говорит Делез, животные лучше, чем человек, знают, что такое смерть и как умирать.

Гегелевская амфибия — это ошибка природы, дефектная особь, которая не преуспевает в следовании идее, застревает между воздухом и землей, и поэтому представляет собой жалкое зрелище.

Неожиданно — другая параллель. У Андрея Платонова в «Чевенгуре» мы встречаем еще один пример человеческой зависти по отношению к животным, которые, как полагается, знают, как умирать и владеют абсолютным знанием о жизни и смерти. Таким животным является, конечно же, рыба. Длинная прекрасная цитата из Платонова: «Захар Павлович знал одного человека, рыбака с озера Мутево, который многих расспрашивал о смерти и тосковал от своего любопытства; этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость». Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает». Созерцая озеро годами, рыбак думал все об одном и том же — об интересе смерти. Захар Павлович его отговаривал: «Нет там ничего особого: так, что-нибудь тесное». Через год рыбак не вытерпел и бросился с лодки в озеро, связав себе ноги веревкой, чтобы нечаянно не поплыть. Втайне он вообще не верил в смерть, главное, же, он хотел посмотреть — что там есть: может быть, гораздо интересней, чем жить в селе или на берегу озера; он видел смерть как другую губернию, которая расположена под небом, будто на дне прохладной воды, — и она его влекла. Некоторые мужики, которым рыбак говорил о своем намерении пожить в смерти и вернуться, отговаривали его, а другие соглашались с ним: «Что ж, испыток не убыток, Митрий Иваныч. Пробуй, потом нам расскажешь». Дмитрий Иванович попробовал: его вытащили из озера через трое суток и похоронили у ограды на сельском погосте».

В своем становлении рыбой (видите, он даже ноги здесь себе связывает), почти как мелвилловский капитан Ахав, платоновский рыбак пытается выйти за границу смерти, но он при этом не может разделиться на две части — умирающую и наблюдающую смерть своего животного тела. И он остается обычным смертным человеческим животным, имманентность рыбы — это просто не его стихия.

Разрыв между понятием и действительностью


Однако, в сущности, нет никакой разницы, знает ли рыба о различии между жизнью и смертью. Таков ее способ существования, который философы обычно и называют имманентностью. Представим себе рыбу, которая внезапно вдруг встала, переполненная завистью к людям, сидящим на берегу и говорящим о политике эмансипации животных, и попробовала присоединиться к беседе. Одни говорят, что процесс эволюции не может идти так быстро, хотя что-то подобное и случилось в истории природы, и Дарвин нас в каком-то смысле этому и учит, а другие говорят, что никакой эволюции быть не может — так уже думал Гегель. Вкратце, он говорит, что эволюции быть не может, что это неправильная идея, и это связано с его философией природы и с его классификацией животных. Он классифицирует их традиционным способом, следуя Аристотелю, Ламарку, Кювье, но сама по себе классификация для него является проблемой, и проблема заключается в разрыве между понятием и природой, внешней реальностью. Это очень важный момент. С ним связана знаменитая гегелевская идея: если понятия не соответсвуют действительности, тем хуже для этой действительности (есть разные формулировки). Он пишет, что надо, наоборот, я цитирую, «возвести в правила общие определения и с ними сравнивать естественные образования. Если последние не соответсвуют правилу вполне, но все же приближаются к нему, если они одной своей стороной подходят под него, а другой — нет, то не правило, не характеристика рода или класса и так далее должны быть изменены, словно они обязаны соответсвовать данным существующим формам, а наоборот, последние должны соответствовать первым. И поскольку действительность им не соответствует, постольку это ее недостатки».

Это очень интересная формулировка, на основании которой обычно утверждают, что Гегель идеалист. Но на самом деле в ней есть большой простор для размышлений, и также большое пространство для, скажем так, марксистского вмешательства, поскольку через несколько диалектических шагов обнаружится, что одиннадцатый тезис о Фейербахе связан с этой идеей. Подумайте сами. Это интересно: разрыв между понятием и действительностью философия уже не пытается как-то закамуфлировать, а Гегель говорит о том, что, ну хорошо, нужна определенная вера, доверие к понятиям, которое уже охватило всю действительность. Но если какой-то фрагмент действительности этому понятию не соответствует, ничего страшного. Произойдет определенное развитие, и реальность подтянется, придет сама к соответствию понятию. То есть, реальность немножечко тащится позади понятия. Тогда как марксистский ход мысли связан с тем, что если понятие не соответствует действительности, то реальность, может быть, сама и не подтянется, а, возможно, ее нужно менять.

Вернемся к гегелевской классификации животных. «Млекопитающие — эти настоящие сухопутные животные — наиболее совершенны. За ними следуют птицы и наименее совершенные рыбы». Я бы хотела обратить внимание на одну деталь, которая кажется маргинальной, но на самом деле очень важна. В дальнейшем описании млекопитающих мы находим у Гегеля краткое примечание о рептилиях и амфибиях, которые являются промежуточными формами, принадлежащими частично земле и частично — воде. Гегель считает, что по этой причине они содержат в себе что-то отвратительное. Вопрос мог бы быть таким: почему на самом деле Гегелю не нравятся рептилии и амфибии? А он к ним еще причисляет вампиров и некоторых других существ. Это переходные формы, они обычно используются как пример доказательства эволюции, которую Гегель долго ругает, говоря, что, по сути дела, это глупость — представлять, что животное вышло из воды, а потом упало на землю и начало ходить. Что вся эволюция и трансформация происходят внутри, как становление духа. А существование помежуточных форм, по его теории, демонстрирует не эволюционный процесс развития, а просто «бессилие природы оставаться верной понятию и прийти к мыслительным определениям в их чистоте». Поэтому неслучайно, что он явно предпочитает «настоящих» животных (млекопитающих или рыб, например) и не испытывает особой симпатии к китам, рептилиям и амфибиям (да, киты тоже в этой категории).

Ошибка природы


Гегелевская амфибия — это ошибка природы, дефектная особь, которая не преуспевает в следовании идее, застревает между воздухом и землей, и поэтому представляет собой жалкое зрелище. И для гегелевской рыбы лучше оставаться в воде, если она хочет соответстсвовать своему понятию, а не представлять собой жалкое зрелище, как киты, пресмыкающиеся, земноводные и прочие. Однако гегелевская имманентность самопротиворечива. Гегелевское животное проявляет свободу и субъективность в какой-то тревоге. Он пишет, что животное в своей среде предоставлено случайностям, превратностям природы (например, насилию). Оно не может из себя выстроить некую целостность, в отличие от человека. Поэтому, на его взгляд, животные незащищены, беспокойны и несчастны. И вот киты, рептилии и другие ошибки природы — они еще печальнее, но демоническая фигура Моби Дика вырастает у Гегеля за спиной.

Гегель говорит, что у животного есть какое-то беспокойство, которое постоянно гонит его и заставляет быть чем-то, чем оно не является, и оставаться на том же месте. Оно гонит его вовне, и это может как раз являться одним из определений негативности. Это беспокойство, по Гегелю, характерно для всякого Нечто. А с другой стороны, это субъективный фактор: беспокойства может быть недостаточно для того, чтобы животное вышло за собственные пределы. Рыба может начать беспокоиться, но все еще находится в воде, поскольку вода остается водой, а рыба — рыбой, и даже основополагающая тревога не может предотвратить такое примирение животного с действительностью. Рыбе тяжело покинуть воду просто потому, что она, например, хотела бы выразить себя иным способом, чем плавание (таким, допустим, как присоединение к человеческой беседе), но есть определенные условия — назовем их внешними, или объективными, — при которых имманентность становится невозможной.

В этой связи я не могу не процитировать «Немецкую идеологию» Маркса и Энгельса:

«В качестве примера, иллюстрирующего признание и в то же время непонимание существующего, — а это признание и это непонимание Фейербах все еще разделяет с нашими противниками, — напомним то место в «Философии будущего», где он доказывает, что бытие какой-нибудь вещи или какого-нибудь человека является вместе с тем и его сущностью, что определенные условия существования, образ жизни и деятельность какого-нибудь животного или человеческого индивида есть то, что доставляет его «сущности» чувство удовлетворения. Всякое исключение определенно рассматривается здесь как несчастный случай, как ненормальность, которую нельзя изменить. Если, следовательно, миллионы пролетариев отнюдь не удовлетворены условиями своей жизни, если их «бытие» даже в самой отдаленной степени не соответствует их «сущности», то, согласно упомянутому месту, это является неизбежным несчастьем, которое следует, мол, спокойно переносить. Однако эти миллионы пролетариев или коммунистов думают совершенно иначе и в свое время докажут это, когда они практически, путем революции приведут свое «бытие» в соответствие со своей «сущностью».

Рыба и революция


В подобных случаях Фейербах никогда не говорит о мире человека, но каждый раз спасается бегством в область внешней природы, и притом такой природы, которая еще не подчинена господству людей. Но с каждым новым изобретением, с каждым шагом промышленности вперед от этой области отрывается новый кусок, и та почва, на которой произрастают примеры для подобных фейербаховских положений, становится таким образом все меньше и меньше. Ограничимся одним положением: «сущность» рыбы есть ее «бытие», вода. «Сущность» речной рыбы есть вода реки. Но эта вода перестает быть ее «сущностью», она становится уже неподходящей средой для ее существования, как только эта река будет подчинена промышленности, как только она будет загрязнена красящими веществами и прочими отбросами, как только ее станут бороздить пароходы, как только ее вода будет отведена в каналы, где рыбу можно лишить среды для ее существования, просто прекратив подачу воды».

Cама идея революции — она про невозможность. Невозможность, которая ретроспективно представляется как необходимость.

Как мы видим, даже Маркс и Энгельс не смогли избежать использования расхожей метафоры про рыбу в воде, даже если за использование этой метафоры они критикуют идеалиста Фейербаха, кроя его его же собственными картами. И в этом примере появляется что-то совершенно новое: прочерчивается связь между рыбами, пролетариями и коммунистами. Идея сущности, которая не соответсвует своему бытию. Это, собственно, и гегелевский урок о том, что ничто не соответствует самому себе. История сама по себе вырастает из этого несоответствия, и это несоответствие само по себе не является недоразумением или несчастьем, это скорее необходимость, пишет Энгельс. И если с философией природы Гегеля что-то не так, то это как раз его предписание всем природным формам держаться своего понятия.

Это самопротиворечивое предписание, которое не всегда возможно выполнить, фактически удерживает природу вне истории таким образом, что противоречие между ними ведет к дурной бесконечности взаимного искажения. Природа, говорит Гегель, предстает зеркалом духа, но, может быть, это его кривое зеркало. Но глядеть в это зеркало необходимо, поскольку из его кривизны и искажений вырастает то, что, собственно, называется исторической субъективностью. А молчаливый бунт марксовой рыбы означает необходимость революции как перемены на универсальном уровне. Причина неудобства, неуютности существования отдельного существа в мире — не столько в самом существе, сколько в мире. В той мере, в какой действительность и бытие становятся невыносимыми для этого существа. И, конечно, можно было бы на это возразить, что рыбы не могут совершить революцию, но могут ли пролетарии? Поскольку сама идея революции — она про невозможность. Невозможность, которая ретроспективно представляется как необходимость.