Словом «наркотики» в наши дни принято называть примерно любое вещество, признанное государством нелегальным — необязательно даже, чтобы оно вызывало привыкание. Правда, до того, как попасть в списки запрещенных веществ, эти веселые субстанции уже были взяты на вооружение учеными, а стало быть, осмыслены чуть шире и глубже, чем этого хотелось бы контролирующим властным структурам. «Теории и практики» изучили 5 книг, в которых ученые, писатели и философы размышляют о своем опыте расширения сознания.

Олдос Хаксли, «Наркотики, которые формируют умы людей»


«Лично я верю в то, что, хотя сначала эти новые преобразователи ума могут вызвать некоторое смятение, в конечном итоге они углубят духовную жизнь сообществ, в которых будут доступны. Это знаменитое „возрождение религии«, о котором столько людей говорят уже так давно, не произойдет в виде результата евангелических массовых сборищ или появления на телеэкране фотогеничных священнослужителей. Оно произойдет как результат биохомических открытий, которые сделают возможным для большего количества мужчин и женщин достижение радикальной самотрансценденции и более глубокое понимание природы вещей. И это возрождение религии будет в то же время революцией».

В «Дивном новом мире», появившемся больше четверти века до «Наркотиков…», синтетический наркотик сома был одновременно и расширителем сознания и своего рода социальным цементом, причем описанным в явно негативном ключе. В «Наркотиках» отношение Хаксли к подобным веществам уже явно далеко не так однозначно: функции самотрансценденции и межличностной эмпатии, которые выполняют эти средства, должны привести не к тоталитарному закрепощению людей в ловушке собственного рационального сонного скотства, а к духовному возрождению. Само понятие «наркотики» для Хаксли тоже не так однозначно, как для запрещающего их закона: транквилизаторы, этакий элемент шика в обеспеченных слоях общества (к которым, видимо, можно отнести и сому из «Дивного нового мира»), — совсем не то же самое, что, к примеру, ЛСД.

Хаксли считал, что фармацевтика должна изобрести нечто, что при минимальной «стоимости» для человеческого организма (то есть количества и мощности побочных эффектов) максимально увеличивало бы «психическую энергию средней личности». В идеале это должно было обернуться против режима, наложившего запрет на вещества, дающие возможность расширения границ собственного «я»: «Обобществленная разумность и живость ума — самые мощные враги диктатуры и в то же время — основные условия эффективной демократии».

Правда, оптимизм в отношении фармацевтического прогресса в нелегком деле открытия дверей человеческого восприятия с лихвой компенсировался вышедшим в том же году «Возвращением в дивный новый мир» — нехудожественным продолжением романа 27-летней давности. Реалии сладкой кастовой утопии, уверяет Хаксли, становятся нашими повседневными реалиями с поражающей скоростью (конец 50-х, американский бум дикого консьюмеризма). Альтернатива — с той же слегка экзальтированной надеждой на светлое будущее, что и в «Наркотиках», — подробно описана в романе «Остров».

Альберт Хофманн, «ЛСД — мой трудный ребенок»


«Группа шимпанзе, находящихся в клетке, очень чувствительно реагирует на то, что один из стаи получает ЛСД. Даже если в отдельном животном не заметно никаких перемен, все в клетке начинают шуметь, поскольку шимпанзе под влиянием ЛСД больше не подчиняется четко согласованному иерархическому порядку стаи».

История о том, как ЛСД случайно оказался в теле своего папаши Альберта Хофманна, — уже канон. Последовавшие за ней события — как научные исследования вещества химиками и психотерапевтами, так и не вполне научные — всеми, кому не лень — сейчас уже тоже сложно воспринимать трезво без романтического флера нью-эйджа, музыкального контекста и какого-то общего молчаливого согласия об этакой Belle Époque кислотного движения.

«ЛСД — мой трудный ребенок» — это негромким интеллигентным голосом рассказанная Хофманном история, на изобретение которого свалились одновременно тонны проклятий и благословений. То ли стараясь придерживаться научных рамок, то ли действительно находя это интересным, Хофманн с немецкой дотошностью объясняет, как именно происходила работа в лаборатории: вынашиванию трудного ребенка из пробирки посвящено больше трети книги. Проторив себе дорогу в научный, а позже и ненаучный мир, ЛСД поразил своим действием массу людей — но больше всего, кажется, самого Хофманна, откровенно растерявшегося от такой популярности: «Я предполагал любопытство и интерес со стороны людей искусства — актеров, художников, писателей — но никак не людей в целом».

Посетовав на хулителей ЛСД, с нескрываемым удовольствием поностальгировав по былому и напоследок процитировав пару евангелий, Хофманн почти 30 лет спустя, на всемирном кислотном конгрессе аттестовал наконец своего «трудного ребенка»: «Я вижу истинное значение ЛСД в возможности оказывать существенную помощь медитации, направленной на мистическое восприятие глубинной, абсолютной реальности. Такое его применение полностью соответствует сущности и характеру действия ЛСД как священного снадобья».

Теренс Маккена, «Пища богов»


«Маршалл Маклюен был прав, считая, что планетарная человеческая культура — планетарная деревня — будет по своему характеру культурой племени. Следующий значительный шаг к планетарному холизму — частичное слияние технологически преображенного человеческого мира с Архаичной матрицей растительного разума, то есть Трансцендентного Иного. Я не решаюсь характеризовать это пробуждающееся сознание как религиозное; тем не менее так оно и есть. И оно будет включать в себя полное исследование измерений, раскрываемых с помощью растительных галлюциногенов, в особенности тех, которые структурно связаны с нейротрансмиттерами, уже присутствующими в человеческом мозге. Тщательное исследование растительных галлюциногенов выявит самый Архаичный и чуткий уровень драмы возникновения сознания: квазисимбиотическую связь „растение-человек«, которая характеризовала архаичное общество и его религию и благодаря которой эта божественная тайна была воспринята первоначально».

На первый взгляд «Пища богов» кажется чем-то средним между занятными измышлениями конспиролога-любителя и очень ладной околонаучной мистификацией. Тем не менее, «доказав» в первой части книги молниеносную эволюцию мозга неразумного млекопитающего до нынешних стандартов через употребление психоделиков (грибов, спорыньи, вьюнка и так далее), Маккена переключается на проблему наркотиков в «современном» смысле. Потеряв глубокую первобытную связь с Великой Богиней, пишет Маккена, люди отошли от психоделического причастия грибами и постепенно, заменяя ключевое обрядовое вещество, пришли к употреблению алкоголя — и как следствие, к установлению культуры владычества с ее патриархатом, насилием, разделенностью и другими неприятными вещами.

Заслуга Маккены — в одном из самых подробных на данный момент описаний истории человеческих зависимостей, а также в расширении понятия «наркотик». Отказываясь видеть наркотические средства в «традиционных» псилоцибиновых грибах и им подобных вещах, Маккена обращает самое пристальное внимание на сахар, кофе, чай и шоколад, на котором сегодня сидит весь урбанизированный мир, не особенно задумываясь о причинах и последствиях своего пристрастия.

Обличая буржуазную бодрость, которая стимулируется грешками вроде чашки кофе, Маккена противопоставляет ей бесконечную Вселенную, которая предстает перед трансцендирующим сознанием при знакомстве с грибами в шаманском ритуале. Выводя на чистую воду табачные корпорации, а вместе с ними и правительства, подстилающиеся под нужды наркоторговцев в самом широком смысле этого слова, он умудряется все 400 страниц «Пищи богов» превратить в один протяжный вой по утраченному раю бессознательного. Пить чай, а равно и кофе, после такой инъекции морально очень сложно. Особенно с сахаром.

Тимоти Лири, «Психоделический опыт. Руководство на основе Тибетской книги мертвых»


«Обратитесь к наставнику или кому-нибудь и положите голову ему на грудь или колени, поверните голову так, чтобы видеть его и сосредоточьтесь на движении и звуке его дыхания. Дышите глубоко и чувствуйте поток воздуха входящий и выходящий. Это старейшая форма коммуникаций, братство дыхания. Рука наставника на вашей голове поможет вам расслабиться. Контакт с другим человеком может быть понят неправильно и спровоцировать сексуальные галлюцинации. Предупредите человека, перед тем как положить голову ему на колени. Не рационализируйте этот контакт. Человеческие существа жались друг к другу во время длинных ночей на протяжении нескольких сотен тысяч лет».

Законодательно отлученным от возможности психоделического опыта, нам можно читать «Руководство» двумя способами: либо как кулинарный рецепт затейливого блюда, ингредиенты для которого официально табуированы, либо как памятник эпохи, ставившей во главу угла (хорошо-хорошо, не повсеместно и не без оговорок) духовное развитие. Лири — одно из тех лиц, которые напечатали бы на коллекционных марках, посвященных 60-м, в числе первых. Гарвардский профессор, он на пороге 40-летия впервые попробовал кислоты и, заявив, что за время трипа узнал больше, чем за десятки лет психотерапевтической практики, ушел в отрыв, проводя многочисленные опыты над лизергином в университетской среде. Нововведение апостола ЛСД, как часто называют Лири, повлекло за собой громкую шумиху, завершившуюся увольнением профессора, что, впрочем, никак не отразилось на его дальнейших экспериментах, которые только увеличили обороты.

В «Руководстве» Лири обращается к комментариям, написанным к Тибетской Книге мертвых Юнгом, Ламой Говиндой и доктором Эвансом-Уентсом, «большим знатоком тибетского мистицизма». На основании этих комментариев разворачивается масштабное исследование всех граней, открывающихся «замутненному» ЛСД, мескалином и псилоцибином разуму. Лири с дотошностью фанатика расписывает и дозы, необходимые для трипа, и каждый момент, каждое чувство и ощущение, возникающее в нем, объясняя все увиденное через призму опыта тибетских мистиков.

Идеальное чтение для атеистов и агностиков: скрупулезно собранные свидетельства того, как микроскопическая частица вещества способна вызвать в теле ощущение присутствия божественного. Которое, если угодно, можно представить просто химическим эффектом, но невозможно отрицать.

Александр Шульгин, PiHKAL


«Я полностью убежден в том, что в нас встроена сокровищница информации. В нас заложены огромные запасы интуитивного знания, скрытого в генетическом материале каждой нашей клетки. Это похоже на библиотеку, в которой хранится бессчетное количество справочников, но только непонятно, как в нее войти. И без определенных средств доступа нет никакой возможности даже приблизительно определить масштабы и качество содержимого этой библиотеки. Психоделики позволяют исследовать этот внутренний мир и постичь его природу. Наше поколение впервые сделало самопознание преступлением, если оно осуществляется с использованием растений или химических соединений, которые помогают открыть двери в психику. Но стремление к познанию живет в человеке всегда и становится лишь сильнее по мере взросления».

С легкой руки тогда еще Госнаркоконтроля (а ныне Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотиков) книга Александра Шульгина была снята с продажи и причислена к запрещенным изданиям — якобы в связи с пропагандой наркотиков. «Я — фармаколог и химик, — пишет Шульгин в первом же предложении введения. — Мои интересы лежат несколько вне господствующей тенденции фармакологии, а именно — в области психоделиков, которую я нашел для себя наиболее увлекательной и полезной».

При должном терпении «Фенэтиламины» становятся довольно увлекательным и почти даже художественным чтивом. Шульгин, не особенно стараясь, прикрывает себя и свою супругу псевдонимами, после чего в красках расписывает жизнь, наполненную экспериментами с самыми разными галлюциногенами, какие его прототипу, очевидно, довелось испробовать. Завершив «мыльную» первую часть книги, Шульгин целиком отдал вторую под научные описания синтеза пары сотен психоделиков, а попутно и их дозировок и эффектов. Этой части от всевидящего ока досталось больше всего: для того, чтобы поближе познакомиться с научной деятельностью Шульгина, вернее всего придется выучить английский.