Гляциолог Иван Лаврентьев участвует в экспедициях на Эльбрус и Шпицберген, рассуждает о таянии ледников и рассказывает о том, как ученый может заработать денег. Новый герой постоянной рубрики на T&P.

Где учился Географический факультет МГУ.

Что изучает Ледники на Кавказе, Шпицбергене и на Тянь-Шане методом радиолокационного зондирования.

Особые приметы Увлекается фотографией, принимает участие в международных конференциях.

На географический факультет МГУ я пошел потому, что меня в первую очередь заинтересовала практика. Поскольку первая практика на кафедре криолитологии и гляциологии была в горах, я туда отправился сразу же. Общая практика у всех географов после первого курса проходит в Сатино, в Калужской области. Это 150 километров от Москвы. Она длится два месяца, в течение которых студенты изучают основные науки (картография, метеорология и геоморфология) на практике. У гляциологов зимняя тематика, нужен снег и вечная мерзлота. Снег летом есть в горах, а меня с детства как-то привлекали горы, хотя я туда попал впервые только на втором курсе. Единственной кафедрой, которая предлагала горы, была моя.

Честно говоря, я не очень понимал вначале, в чем суть гляциологии. Но потом, когда стал учиться и поехал на учебную практику, уже понял, что не хочу ничего другого. Меня очень радует, так скажем, расслабленная атмосфера. И перспектива катания на лыжах и на сноуборде. Моя первая практика была на Центральном Кавказе, на Эльбрусе. Нам там показывали, что, как и зачем делает гляциолог. А потом я попал на Камчатку, к большим ученым, где занимался серьезными вещами. Это было круто.

Пока я не был в Антарктиде. В принципе, попасть туда можно, но просто так туда ехать нет смысла — везде лед. А я его и так уже насмотрелся.

В гляциологии я вижу перспективу и для себя, и для того, что мы делаем в стране. Кроме нас мало кто в России этим занимается, а это сейчас очень востребовано. Востребованы климатологи, модельеры (это те, кто создают модели, в том числе изменения климата). А мы — те люди, которые между модельерами и остальными. Модели ведь основываются на определенных данных. Климатологи поставляют одни данные, мы им поставляем другие. Они строят модели, а потом мы все вместе уже думаем, что получается из этих моделей. Ледники — продукт климата, поэтому они реагируют на его изменения быстрее, чем другие объекты природы. Измерив некоторые параметры ледника, можно сказать, что, например, стало теплее, а потом уже искать связь, почему стало теплее, откуда тепло пришло, как его туда занесло и так далее. Мы занимаемся, среди прочего, радиолокацией: измеряем толщину ледников, считаем их объем и исследуем их внутреннее строение — что и как происходит в леднике.

Сейчас все настолько компьютеризировано, все дается людям намного проще. Когда мы учились, у нас только-только появлялись цифровые методы обработки информации, которые сейчас используются повсеместно. И это здорово. Традиционные методы из гляциологии потихоньку уходят. Сейчас уже можно с помощью радиолокатора измерять толщину снега. Нужно разве что пешком сходить в горы. В этом смысле радиолокация — передовой инструмент для многих вещей в гляциологии. Наверное, именно это в ней привлекает. Думаю, это одна из причин, почему народ идет к нам, хотя пока и не слишком активно.

Разница между нынешними студентами и нами, конечно, есть. Хотя бы потому, что у нас были полевые дневники, а у них — полевые айпады. Стало больше возможностей добывать и получать информацию. Когда мы учились, мы только-только начали осваивать компьютерные программы. Раньше как было? Тупо прийти на ледник и все записать на бумажку. Потом ты сидишь, долго разбираешь эти таблицы, считаешь, рисуешь все от руки. Нынешние студенты, наверное, менее усидчивые. Это и понятно — много чего есть в интернете, можно заниматься хоть в кафе, не надо ломиться в библиотеку, хотя и приходится иногда.

После МГУ у меня была авантюра. Когда я уже заканчивал факультет, я попал на производственную практику на том же Кавказе с известными учеными, которые котируются во всем мире. Они меня спросили, что я планирую делать дальше, чего хочу, и позвали меня работать в Институт географии РАН. В аспирантуру я тоже хотел пойти в Институт географии, но, так как я заканчивал магистратуру, мне было проще, практически без экзаменов, поступить в аспирантуру МГУ, и я остался на кафедре. На нашем факультете науки мало. Там есть, безусловно, люди, которые ее делают, но, поскольку они все завязаны на учебном процессе, совмещать это довольно сложно. Гляциология теплится: на геофаке есть несколько человек, которые что-то делают, но их меньше, чем в Институте географии. Тут у нас нет студентов, которых надо обучать каждый день.

Нас периодически спрашивают на Кавказе, когда мы копаем шурф или стоим с GPS и измеряем высоту поверхности, — кто вы и что делаете? Мы отвечаем, что клад ищем. Еще бывают лыжники, которые часто задают не менее глупые вопросы. Но многие уже привыкли к нам, потому что на Эльбрусе мы бываем часто. Типичный разговор: «Что вы делаете?» — «Мы измеряем толщину ледника» — «Зачем?» — «Чтобы узнать хотя бы его толщину. Потому что из ледника течет водичка. Эту водичку все пьют, орошают ею сельхозугодья, поят коровок и так далее. А если водички станет очень много, дороги смоет». В горах это существенно. В Арктике меньше — там сразу все в океан течет, и на хозяйственную деятельность, откровенно говоря, это особо повлиять не может.

У меня есть определенный оптимизм по поводу того, чем мы занимаемся. Разумеется, у студента-гляциолога поначалу будет маленькая зарплата. Но, если он защитится, начнет писать статьи, получать гранты, перспектива у него определенно будет. У нас таких специалистов очень мало. А работы — непочатый край. Взять хотя бы Арктику. Или работа на постсоветском пространстве: есть Киргизия, есть Казахстан, где куча ледников — туда сейчас активно приезжают немцы, англичане. А наших очень мало.

Сейчас богатые страны вкладывают в эти исследования большие деньги. Стало быть, ученый, делая полезную вещь, может еще на этом заработать. Это коммерческая работа, но и интересный опыт и просто интересные места. У нас люди больше работают ради интереса. А ведь гляциология — это в первую очередь образ жизни, на самом деле.

У гляциологов зимняя тематика, нужен снег и вечная мерзлота. Снег летом есть в горах, а меня с детства как-то привлекали горы, хотя я туда попал впервые только на втором курсе. Единственной кафедрой, которая предлагала горы, была моя.

Наш последний проект был коммерческий, но очень интересный в плане науки. Есть такая компания «Кумтор» в Киргизии. Они добывают золото на Тянь-Шане. Так вышло, что рудное тело находится под ледником, поэтому его приходится срывать. Уже срыли несколько километров ледника по ширине, в глубину — больше ста метров. Сколько там кубометров льда вытащили, неизвестно, но главное, что там еще много его осталось. А золото лежит под ледником. Они роют карьер, самосвалы ездят по этому карьеру круглые сутки, уже 15-20 лет. Это не есть хорошо для ледника как источника воды, но ледник этот, прямо скажем, не самый большой. Местных экологов больше беспокоит «хвостохранилище». «Хвосты» — токсичные и другие отвальные отходы обогащения полезных ископаемых. Там высоко поднятая плоская равнина, так называемые сырты, над ней горы, на них — ледники, с них течет вся вода, которая попадает в крупные реки. Вдоль которых, в свою очередь, живет очень много народу. Если химия попадет в реку, то отравится очень много народу и животных. Реки — это основа Азии, так как осадков мало, вода в основном идет с гор. И вот руководство «Кумтора» заинтересовалось, сколько еще льда осталось. Мы пришли на ледник, измерили его толщину, а потом написали отчет. С нашей стороны мы сделали радиолокационное исследование. Вот это — пример работы на стороне. И все равно она связана с моей текущей деятельностью.

В Москве мы пережидаем зиму. Конфликта с реальностью у меня не возникает. Все географы — очень расслабленные и позитивные люди. По крайней мере те, кто работает в полях. Все сидят и ждут следующего поля, а при первой возможности — сваливают. Только в этом году у меня был долгий период в Москве. А так я с 2001 по 2008 год в Москве летом не бывал. И осенью не был. С конца мая до конца августа, а то и до конца сентября можно было торчать или на Шпицбергене, или на Кавказе. В свое время там нас снимало местное телевидение. Корреспонденты спрашивают: «А вам было не страшно?» Наоборот, хочется еще туда вернуться.

А в Москве — работа. То, что за лето набралось, перелопачивается в статьи. Потом нужно съездить на конференции и представить все это, пообщаться с людьми. Вот мы сейчас съездили в поле, вернулись с результатами по «Кумтору». Мы приехали на международную конференцию в Алматы. И тут же местные гляциологи попросили нас сделать радиолокацию на местном леднике. Это один из опорных ледников мира, на котором наблюдения ведутся более 30 лет и где уже работало немало людей. Но подобной работы не проводилось уже лет 20, а тогда и точность была не та, привязки к GPS не было. Сейчас радиолокационное зондирование позволяет с 2-3%-ной точностью определять толщину льда. А дальше из этого уже вырастает серьезная база данных для моделирования. Поэтому мы сидим и пережидаем между полями, иногда ездим в командировки за рубеж. В России тоже проводится несколько гляциологических мероприятий в год.

Книги, которые рекомендует Иван:
Владимир Котляков, «Мир снега и льда»

Владимир Котляков, «Мир снега и льда»

Монтгомери Отуотер, «Охотники за лавинами»

Монтгомери Отуотер, «Охотники за лавинами»

Пока я не был в Антарктиде. В принципе, попасть туда можно, но просто так туда ехать нет смысла — везде лед. А я его и так уже насмотрелся. Интереснее ехать по работе. Сейчас вроде появляются интересные возможности и проекты. Главное, что мы можем сделать работу, которую кроме нас в нашей стране на сегодня не может сделать никто. Бурением льда там занимаются россияне, американцы, японцы, китайцы, англичане и другие, но это все глубокое бурение, нацеленное на достижение старого льда и восстановление климата прошлого. А верхние сантиметры проскакивают, берут образцы буквально по метру. Верхние 200 метров льда в Антарктиде — это приблизительно 10 000 лет. Сейчас уже умеют из миллиметра слоя добывать всяческую информацию, поэтому пробурить верхние 100-200 метров с последующей детальной обработкой керна — это очень хороший способ получить данные о колебаниях климата за последние 10 000 лет.

Но такие скважины там никто не бурит. Потому что оборудование у них гигантское, весит тонны, завозится самолетами или гусеничными поездами. И такую работу никто не делает, в том числе потому что нет таких установок. А у нас есть. Мы бурили на Эльбрусе. Удалось раздобыть денег, и специально для нас японцы сделали электромеханический бур, которым можно пробурить до 300 метров. Лебедочка, станина, бур — всего 300 килограммов веса. В принципе, любой легкомоторный самолет это в состоянии привезти.

Есть такая станция в восточной Антарктиде — «Восток». Там пробурена самая глубокая скважина в леднике, под которым находится гигантское озеро — самое большое на материке. Там российские ученые (НИИ Арктики и Антарктики) с американцами и французами (бурят наши, американцы помогали с логистикой, а французы обрабатывали) пробурили более 3,5 километров льда. Бурят уже 20 лет. Сейчас добурили, дошли до озера, уже водичка пошла наверх и замерзла. И сейчас наши коллеги должны были вернуться с очередного сезона, где они пробуривали воду, которая замерзла. Вода озера, которое было сокрыто миллионы лет. Никому не известно, что там и как там. Но уже многие вещи известны. Они докопались до возраста 420 000 лет назад. Последние 10 000 лет у них прорисованы очень широким мазком. Это был теплый период, а до этого — ледниковый период. Мы живем в межледниковье, и это самый интересный период с точки зрения того, что будет в ближайшем будущем. Подробной информации не так много. Деревья — это 1000 лет хронологии. А вот эта возможность очень подробно просмотреть, что было в течение последних 10 000 лет. Притом, что мы близимся к пику потепления, дальше будет похолодание.

В последнее время длительность экспедиций уменьшается, в том числе из-за использования вертолетов для радиолокационного зондирования. Мы улетаем в поле на три дня и успеваем все сделать. Но это если речь идет о радиолокации. Если бурение, то это долго. Например, я просидел четыре месяца на Кавказе, пока у меня жена была беременная. Жена — тоже ученый, она занимается дендрохронологией. У нее тоже с полями все хорошо. Мы ребенка друг другу передаем между экспедициями. Мы понимаем, что это важно каждому из нас. Во-первых, нам за это платят деньги (но в меньшей степени меня интересует зарплата — она небольшая, и от наличия полей она не сильно меняется), во-вторых, результат: его можно показать на конференции в Европе и в Америке. Тебя будут публиковать, на тебя будут ссылаться — это самое главное. Ты можешь что-то сделать не только себе и своему институту, а приоткрыть белые пятнышки всем остальным. Меня это в географию изначально завлекло. Это был мой любимый предмет в школе.

Фотографии предоставлены Иваном Лаврентьевым.