Идея коммунизма — своеобразного рая, сообщества свободных людей, которым неведомо национальное, гендерное или экономическое неравенство, — вот уже более века не теряет своего обаяния. «Теории и практики» рассказывают о том, что общего у марксизма и христианства, какова их роль в историческом процессе и в чем разница между опиумом для интеллектуалов и опиумом для народа.

17 Марта в Трире открылась выставка, посвященная 130-й годовщине смерти Карла Маркса. Ее полное название — «Икона Карл Маркс. Культ имиджа и имидж культа» — не в первый раз отсылает современного читателя (или посетителя выставки) к известной аналогии марксизма и христианства. Обоснования этой теме можно при желании обнаружить где угодно. Совпадающие по времени процессы — рост интереса к учению Маркса и разворачивающаяся в нашем обществе борьба по поводу положения религии — вполне подойдут. Но следует начать с отсылки к академическому авторитету, который, казалось бы, в своем толковании марксизма не касается вопросов его связи с историей и догматикой самой близкой к нам мировой религии.

Наука или догма?


В свое время либеральный французский философ и социолог Реймон Арон выпустил в свет наделавшую много шума в его стране, известной склонностью к левизне и радикальным веяниям, книгу «Опиум для интеллектуалов». Этот недвусмысленный и ехидный намек на марксов «опиум для народа» (метафора религии, изначально принадлежавшая другу Маркса — поэту Гейне) ощутимо задел многочисленную европейскую левую интеллигенцию, создавшую своего рода культ одного из самых великих ниспровергателей существующих устоев всех времен и народов.

Марксизм, претендуя на строгую научность, часто подвергался критике как ненаучная концепция. Карл Поппер был склонен считать, что это учение, оперирующее скорее догматами, чем объективными, но неизбежно относительными данными. Сергей Булгаков в своей известной статье «Карл Маркс как религиозный тип» предложил взгляд на марксизм как на вероучение. В полемике с указанными мыслителями сами последователи обретающего сегодня вторую жизнь немецкого политика, философа и экономиста, могли бы привести много убедительных и, по большей части, абсолютно верных контраргументов.

Но Арон (правда, главным образом в других своих произведениях) предъявляет марксизму обвинение в расплывчатости и неоднозначности. И, пожалуй, это делает его одним из самых сильных противников марксизма как доктрины, претендующей на строгую научность и отказ от всякой «потусторонности», то есть религиозности. В действительности этот аргумент объединяет в себе все, что с большей или меньшей справедливостью приписывают марксизму все остальные его оппоненты. Действительно — в устах иных марксистов призыв к революции неотличим от эсхатологической проповеди.

Коммунизм и христианство родственны своими историческими масштабами. И этот масштаб можно обнаружить, как идя, подобно христианству, от идеального начала в каждом из движений, так и исходя из их материально-исторического, как сделал бы любой более-менее грамотный марксист.

Многие понятия, которые принято считать для самого Маркса базовыми, не были им разработаны, так что их пришлось истолковывать позднейшим комментаторам. Особенно ярко это проявляется в спорах о значении термина «класс», свое понимание которого пришлось представлять на суд публики чуть ли не всем позднейшим левым мыслителям, от Ленина до Бурдье. Часто сами марксисты прибегали к помощи религиозного взгляда на мир и историю, как, например, блестяще образованный нарком просвещения СССР Анатолий Луначарский (можно вспомнить и менее прямолинейные отсылки к христианской традиции у Грамши, Беньямина и других марксистов). Не менее часто к идеям Маркса прибегали и христианские деятели — стоит вспомнить по крайней мере христианский социализм во Франции (Эммануэль Мунье и Шарль Пеги) и латиноамериканскую «Теологию освобождения» (Камилло Торрес). Наконец, цель всех теоретических изысканий марксистов — коммунизм — мало отличим от христианского рая, «где свободное развитие каждого является залогом свободного развития всех».

Христианство как апология


Сама по себе последняя мысль была бы малоинтересной в силу очевидности, если бы не одно важное обстоятельство — в той или иной форме мысль об идеальном обществе (на небе или на Земле) характерна для всякого значительного идейного течения. Даже буддизм, концентрирующийся на личном совершенствовании путем избавления от желаний, в итоге порождает общину со своей иерархией, целями и специфическими практиками (от «четырехчастной сангхи» — абстрактного понятия сообщества всех буддистов — до Тибетской теократии). Даже современный неолиберализм, господствуя над миром как общественно-политическое течение, не смог удержаться от соблазна провозгласить конец истории. Попытка таким образом оппонировать Марксу с его идеей борьбы классов (которую он и считал в гегельянском духе основным содержанием истории) неизбежно обернулась картиной идеального общества классового мира. О наиболее бездушных технократических концепциях, где идеалом общества является лишь его формальное равновесие и безразличное к судьбе членов этого общества, стоит упомянуть лишь для полноты картины.

В действительности замечание Арона не делает марксизм ложным или неактуальным как концепцию или течение. Не делает уже хотя бы потому, что не является, строго говоря, антитезисом марксизму в целом, оппонируя лишь одной из его составных частей, не работающей без прочих. Чтобы понять, о чем идет речь, придется обратиться к творчеству другого европейского мыслителя — на этот раз сторонника марксизма — Эрнста Блоха. Блох говорил о двух течениях в марксизме: «холодном» — строго научном, аналитическом, отметающим все лишнее с точки зрения политической целесообразности, и «теплом». Последнее, как раз наоборот, открыто эстетике и чувству простых людей, оно, собственно, и является их миром — не только с большими и малыми радостями, страстями, но и даже с предрассудками своей эпохи. Последнее вполне логично — если бы какой-то марксист попытался отрицать историчность учения, к которому он себя относит, то его сразу же следовало бы признать шарлатаном.

Это человечное начало в высшей степени роднит учение Маркса с христианством. И дело даже не в том, чтобы объявить коммунизм царством Божьим на Земле, Никейский собор олицетворить с каким-то из конгрессов Интернационала, а развал СССР и наступление неолиберализма — с правлением Юлиана Отступника. Коммунизм и христианство родственны своими историческими масштабами. И этот масштаб можно обнаружить, как идя, подобно христианству, от идеального начала в каждом из движений, так и исходя из их материально-исторического, как сделал бы любой более-менее грамотный марксист.

Христианский человек и марксова свобода


Если идти по первому пути, то нам придется начать с той радикальной ломки понимания человека, которую провозглашало христианство. Было бы величайшей ошибкой думать, что христианство можно свести к проповеди кротости и смирения. Но мало и процитировать Евангелие от Матфея, вкладывающее в уста Христа знаменитое «Не мир я вам принес, но меч!», чтобы это мнение опровергнуть. В действительности новая религия, если присмотреться к конкретному содержанию предложенной ею идеологической реформы, стала для современников (и вовсе не метафорически) громом среди ясного неба, объявив человеком раба. Это было просто немыслимо. Такое заявление не только не укладывалось в рамки привычных представлений древних, но и грозило их полностью уничтожить. Но и это было только началом, ведь христиане и свободных объявляли рабами — «рабами Божьими». Причем последняя причудливая мыслеформа, вводящая потустороннего Бога, была именно тем самым обоюдоострым мечом, который одновременно делал рабов свободными (в этом мире), а свободных рабами (уже в бинарной вселенной материального и загробного мира).

© Agentur Ostkreuz / Nachlass Sibylle Bergemann

© Agentur Ostkreuz / Nachlass Sibylle Bergemann

А что же марксизм? Да, марксизм, безусловно, выдвинул и поныне яркий образ человека новой формации — творца своей истории. Но для него — и это принципиально важно в данном случае — он разработал совершенно новое понимание свободы, которой так ревностно пытались услужить все предшествовавшие Марксу буржуазные революционеры. Человек буржуазный, пользовавшийся формально-юридической свободой, сделал ее в конечном итоге простой функцией покупателя, заблудившегося среди бесконечной вереницы торговых рядов и пассажей, а в наше время — полок супермаркетов.

В действительности то, насколько еще старо наше нынешнее представление о свободе показывает полностью соответствующая ему фраза Марии-Антуанетты: «Если у них нет хлеба, то пусть едят пирожные». Это и правда замечательное совпадение слов феодальной правительницы с образом мыслей тех, кто пользовался плодами ее свержения, дословно означает следующее: «Если вам нечего есть, то воспользуйтесь свободой выбора»! И заслуга марксизма отнюдь не в том, что он якобы провозгласил «диктатуру желудка», а в том, что удовлетворение насущной потребности сделал исторической задачей. То есть предлагал ее решение не для каждого индивида в отдельности, а для всего человечества — раз и навсегда. Итак, марксизм требует свободы длительной и исторической, противопоставляет конкретную свободу «для» буржуазному формально-юридическому равенству и свободе «от».

Этика, политэкономия, история


Но осилим же и вторую тропу — метод исторического материализма. Дело в том, что и марксизм, и христианство не появились ниоткуда. Революции древнего мира предшествовал невероятный расцвет культуры в лице классической древности и эллинизма (знавших и войны, и восстания). Революции, по праву предварявшей и открывшей рубеж новой истории, предшествовала не менее бурная эпоха, начавшаяся с XV века в Чехии (Гуситские войны) и завершившаяся падением старого режима французской монархии и наполеоновскими войнами (несшими в то же время свет новой культуры и знания).

Человек буржуазный, пользовавшийся формально-юридической свободой, сделал ее в конечном итоге простой функцией покупателя, заблудившегося среди бесконечной вереницы торговых рядов и пассажей, а в наше время — полок супермаркетов.

И вот, после этих великих эпох, после стольких споров о совершенном обществе, появляется несколько крохотных организаций — неоиудейские секты (кумранская община и ессеи — возможно, именно из этой среды и вышли первые христиане) и кружок немецких политических эмигрантов («Союз коммунистов» для которого Маркс с Энгельсом и написали свой знаменитый «Манифест»). Каждая для своей эпохи, они дают понять примерно следующее: «Все ваши страсти и продиктованные ими действия, все ваши намерения и призванные претворить их в жизнь интриги, были крайне ограниченным плодом вашего старого и обветшавшего мира, который вы решили объявить погибшим на том основании, что вам удалось подремонтировать его фасад и убрать с него пару самых нелепых и архаичных идолов».

Античность создала особый социальный тип цивилизованного человека, но общество, этими людьми населенное, держалось на рабских плечах. То есть новая цивилизация во многом всего лишь развила и модифицировала архаичный институт патриархального рабства, сделала из неполноценного члена семьи Instrumentum vocale — говорящее орудие. Это общество не могло сохраниться, когда раб стал исчезать с исторической арены. С течением времени рабов стало меньше просто в количественном отношении из-за банальнейших экономических причин, которые ярко проявляются на примере истории крупнейшего античного невольничьего рынка на острове Родос. То, что было хорошо для ограниченного пространства Древней Греции, оказалось уже не таким однозначным благом для Италии с ее крупными рабовладельческими земельными латифундиями. Стоит отметить среди прочего, что сам характер объединения в гигантские (по сравнению с теми, что содержались греческими зажиточными ремесленниками) коллективы массы рабов способствовал возникновению крупнейших очагов восстаний. Ясно, что это обстоятельство крайне утяжеляет задачу управления хозяйством и процесс производства в целом. А ведь кроме знаменитого восстания Спартака были и не менее масштабные восстания II веке до нашей эры на Сицилии и в Малой Азии (восстание «Гелиополитов»), каждое из которых привело к образованию самостоятельных рабских государств.

В действительности, достигнув пределов ойкумены (а на самом деле пространства, которое они могли освоить экономически, — своего «дома» — οἶκος), древние выполнили свою историческую миссию и должны были стать уже другими людьми. Другими, потому что в своем образе жизни они хранили еще множество первобытных черт. Галльский вождь Бренн, захвативший тогда еще республиканский Рим, вполне ясно выразил первобытное право сильного одной фразой: Vae victis — «Горе побежденным». И цивилизованные римляне восприняли ее смысл. Для того и понадобилось христианство, историческая ценность которого заключалась не в самой по себе идее всепрощения, а в том, что оно призвало подставить под удар левую щеку в тот момент истории, в котором античный человек погиб бы, начав бесконечную драку из-за оскорбленного самолюбия.

Марксизм точно так же отвечает на самые острые проблемы — на этот раз нашего времени. Смерть европейского феодализма, а также следующая за ней гибель архаичных укладов в других частях света знаменовала собой расцвет культуры свободного экономического субъекта, рационально распоряжающегося доступными ему ресурсами. Однако это абстрактное представление современников о собственном бытии не зафиксировало одного простейшего факта. Факта рождения иной культуры, чей главный герой по всем формальным критериям соответствовал роли свободного экономического субъекта, но тем не менее был другим. Многие пытались дать частные, сиюминутные, внеисторические решения проблеме, известной в XIX веке как «язва пролетариатства». Заслуга Маркса заключается как раз в том, что он разглядел в проблеме важнейшую часть решения. И, несмотря на то что его грандиозный проект по сей день не осуществился, он прав уже хотя бы потому, что в нашем обществе абсолютное большинство уже не живет своей собственностью (лавочкой или куском земли). Большинство живет своим трудом, осуществляемым за вознаграждение в соответствии с договором найма, подряда или без него. А ведь началось все с того, что на весьма ограниченном географическом пространстве возник слой промышленных рабочих, которые с точки зрения политэкономии ничем не отличались от крестьянина и городского ремесленника, кроме характера той собственности, которая у них была. Кроме того, что вместо надела и своего станка (перешедшего буржуазии по наследству — от «старого режима») у них была лишь способность к труду — то, что модно сейчас именовать «человеческим капиталом».

Если потусторонний, эсхатологический рай христианства заставлял верующих идти на поистине великие жертвы и подвиги, то марксизм является прямой противоположностью христианству — его антитезисом. Замеченные им благородство и героизм в поступках обычных людей, простых смертных заставляют верить невероятное число наших современников в принципиальную возможность общества, лишенного экономического, социального, культурного, гендерного, национального и вообще всякого неравенства. Этот историзм, «посюсторонность» и роднят марксизм с древним движением, давно ставшим одной из мировых религий.

«Холодное течение» марксизма, за который принимают часто весь марксизм как движение, никогда не будет понято критиком, если он не признает, что на создание теоретических форм (совершенство которых не раз признавалось многими оппонентами) его вдохновило «теплое течение». Можно было бы отождествить Марксов коммунизм и христианский рай (не важно — со злым или добрым по отношению к марксизму или христианству намерением). Но действительно прекрасным является не это отождествление, а лежащее между двумя историческими явлениями диалектическое различие. Если потусторонний, эсхатологический рай христианства заставлял верующих идти на поистине великие жертвы и подвиги, то марксизм является прямой противоположностью христианству — его антитезисом. Замеченные им благородство и героизм в поступках обычных людей, простых смертных («готовых штурмовать небо», пусть даже и не лишенных способности к греху) заставляют верить невероятное число наших современников в принципиальную возможность общества, лишенного экономического, социального, культурного, гендерного, национального и вообще всякого неравенства. Этот историзм, «посюсторонность» и роднят марксизм с древним движением, давно ставшим одной из мировых религий.