Как не допустить разрушения традиций обучения и при этом дать возможность образовательным институциям развиваться вместе с быстро меняющимся временем? Что означает «быть образованным» в ситуации постоянного притока информации из противоречивых источников? Какова ценность профессиональных знаний в эпоху победивших междисциплинарности и дилетантизма? «Теории и практики» расспросили участников студии «Образование как проект» на «Стрелке» о том, как они собираются разработать новые схемы образовательного процесса.

Aдаптивное образование

Лия Сафина, по образованию дизайнер широкого профиля. Работала архитектором, журналистом и редактором, имеет опыт работы в молодежном центре фасилитатором на основе peer-to-peer education.

Смысл адаптивного образования в том, что у каждого из нас есть свой опыт, есть свои цели, свои индивидуальные особенности, и традиционной системе образования стоит их учитывать и способствовать развитию персонализированных траекторий в обучении.

Я считаю, что то, как устроена традиционная система, — не совсем правильно, этот подход нужно персонализировать. Это не значит, что у каждого будет свой учитель, смысл в том, чтобы мы сами могли курировать свой процесс обучения. В школе нас этому никто не учил — никто не объяснял, как ставить цели, как составлять себе план обучения, понимать, что тебе в данный момент нужно и зачем. Нас не учат совсем базовым вещам: как формулировать свое мнение, как брать интервью у эксперта, как презентовать свой проект: кому-то это дано, у кого-то есть опыт, а кому-то нужно специально учиться. Один из самых важных моментов адаптивного обучения — это коммуникация в группе, потому что сами студенты — это огромный ресурс, они обладают самым разным опытом и разными интересами, а в итоге такой ценный ресурс проходит впустую.

Сегодня существует огромное количество подходов к образованию — в России никакие из них практически не используются. В Америке project-based learning применяется на уровне базовой школы, cooperative learning, experiential learning , learning by teaching и многие другие — в самом начале я собрала список из 360 разных подходов. Порядка среди этих подходов нет, и никто его пока не наводил, а это на самом деле очень интересно. Те из них, что есть в России: а) не осознаются, б) конечно же, так не называются. Но бог с ними, с названиями, — суть в том, чтобы понимать, что когда ты стрижешь газон, ты учишься, а когда ты рассчитываешь, как выстроить траекторию газонокосилки, — ты планируешь свое обучение. Этот процесс неплохо бы осознавать и понимать — в дальнейшем инновации, как я думаю, будут происходить именно от этого — от переноса свойств из области, которая не имеет непосредственного отношения к теме.

В результате моего исследования я предлагаю новую модель для «Стрелки» на этот год или на следующий год, как получится. «Стрелка» — самая простая площадка и для испытаний — она готова к этому и хочет быть измененной. Я бы с удовольствием сделала проект для института и школы, но пробиться через стену там не так-то легко — проще сделать прецедент здесь, и, возможно, это кого-то заинтересует и кто-то захочет его повторить. Я надеюсь, удастся сделать эксперимент летом — набрать группу ребят и с ними в течение двух месяцев проверить свои принципы и посмотреть на практике, как они будут работать.

Образование и цифровые технологии

Ричард Троваттен, бизнес-аналитик, работает с цифровыми технологиями, занимался созданием «Теорий и практик» в Копенгагене, получает степень магистра по управлению цифровыми медиа-технологиями в Hyperisland.

В своем исследовании я рассматриваю образование с точки зрения цифровых технологий и пытаюсь понять, как новые технологии меняют образование и как в свете новых технологий это образование нужно изменить. В этой области сейчас происходит очень много всего — есть много инициатив вроде «Теорий и Практик», которые показывают, что будет, если мы добавим потенциал цифровых технологий к современному обучению. Таких инициатив очень много, но ни одна из них по большому счету не меняет систему образования.

Я решил начать с помощью цифровых технологий диалог о том, каким должно стать образование, как оно должно измениться. Продуктом моего исследования станет документальный фильм, который мы снимаем вместе с «Теориями и практиками»: там будут интервью с главными фигурами в области цифрового образования, людьми, которые занимаются новыми формами образования, с теми, кто хорошо представляет себе, как выглядит академическое обучение, и с теми, кто хорошо понимает, как меняется общество, как меняется образование и каким это образование должно стать.

Я встречался в основном с американскими экспертами — я выбрал Штаты как модель, которую другие страны сейчас пытаются копировать. К тому же там сейчас идет большая работа по изменению и переосмыслению образования — там пытаются понять, например, как сделать онлайн-курсы полностью бесплатными и так далее. Я пока не пытался применить свои выводы конкретно к России — я занимаюсь анализом на более широком, глобальном уровне. Цифровые технологии распространяются по миру очень быстро, и тот способ, которым технологии меняют мир, не зависит от страны, эти процессы практически одновременно происходят по всему миру.

Будущее традиций МАРХИ

Анна Позняк, получила бакалавриат в журналистике и коммуникациях, магистр социологии, основатель онлайн-журнала о белорусском обществе и культуре.

В своем исследовании я хотела посмотреть, какое место традиции занимают в учебном процессе. Я пытаюсь понять это через анализ МАРХИ в контексте мирового архитектурного образования: в чем его особенность, в чем сильная сторона. Также я рисую три траектории развития школы: что будет, если там ничего не изменится в ближайшем будущем; что будет, если он поменяется радикально; и третий сценарий, самый интересный для меня, — реставрационный: как можно образование архитекторов в МАРХИ обновить и сделать более привлекательным. МАРХИ — это такая уникальная в своем роде история: долгое время он был единственной архитектурной школой в России — и он вобрал в себя традиции школы, которые включают в себя и Строгановское училище, и ВХУТЕМАС-ВХУТЕИН. Все это есть в теперешнем учебном плане — и это странное сочетание является уникальностью МАРХИ.

В западных образовательных школах с традицией обходились более радикально — в Йеле в 60-х студенты сожгли свою архитектурную школу, в Париже студенты школы изящных искусств отказались от своей методологии, потому что считали ее оторванной от реальности. Вопрос моего исследования — можно ли вообще традицию сделать максимально приближенной к реальности и использовать ее на благо самих студентов и на благо общества?

Социологический бэкграунд мне в этом очень помогает — я анализирую планы, делаю интервью, изучаю пространство института и пытаюсь понять, как это влияет на студентов, каким образом тексты методичек ограничивают их мышление или наоборот. Эти методички я анализирую, в том числе и с помощью дискурс-анализа, и нахожу удивительные вещи: в задании на планировку населенных мест, например, одни технические материалы, и там нет ни одного критического текста о том, что такое город.

Сейчас я читаю чудесную книгу — «Методика архитектурного проектирования» Бархина, — чтобы понять, как выстраивается работа выпускающих кафедр. Вообще сама кафедральная система — отдельный вопрос, насколько такая традиция нужна институту? Есть еще очень много моментов, которые мне будет интересно артикулировать, — особенно сильно они видны, когда сравниваешь МАРХИ с архитектурными школами Европы и Америки. Моя цель — попробовать переосмыслить эту традицию так, чтобы сделать ее понятной и доступной для студентов, чтобы они, когда поступают учиться в МАРХИ, понимали, что и зачем они делают.

Университетские рейтинги

Анастасия Напалкова, журналист, работала в «Эксперте».

Наши вузы довольно плохо выглядят в международных рейтингах. В мире три главных рейтинга, и МГУ входит в сотню одного из них. Поэтому Путин поручил Минобру вывести 5 российских вузов в топ-100 к 2020 году.

Министерство теперь инвестирует в 15 университетов в надежде, что 5 из них оправдают ожидания. Оказывается, что перед нашими университетами ставят не задачу готовить хороших экономистов или инженеров, а оказаться в рейтингах. И финансирование получат те, кто ближе всего к этой цели.

Смешно в этой ситуации то, что рейтинги — это очень субъективная вещь. Эксперты, которых я опрашивала, говорили, что тут нет социологии, это скорее журналистский продукт. Никто ведь не знает точно, из каких компонентов состоит хороший университет и как их сосчитать. Так что составители рейтингов, чаще всего частные компании, принимают это решение самостоятельно. Они проводят свое исследование, опрашивают экспертов, разрабатывают методологию и подписываются под своим решением. Например, они решают, что главное — это количество публикаций в научных журналах и соотношение числа преподавателей и студентов и что-то еще. При этом каждый критерий имеет свой вес. Например, публикации — это 40% итогового балла и так далее. Могло ведь быть и 45%, но составители рейтинга решили, что должно быть 40%. И это, конечно, ответственное решение, под которым составители подписываются.

Вообще, я сначала не могла поверить, что кому-то может прийти в голову так серьезно, как наш президент и Министерство образования, воспринимать рейтинги. Но, оказывается, весь мир по ним сходит с ума. Во время филдтрипа в Америку оказалось, что очень многие студенты пользуются рейтингами, когда выбирают университет. Но они чаще всего смотрят не на глобальные рейтинги, а на локальные — например, рейтинг университетов США. И не на общий балл университета, а на отдельные критерии — конкурс при поступлении, оценка вуза работодателями.

Сейчас набирают популярность как раз более сложные рейтинги, с большим числом критериев, и разрабатываются такие рейтинги, где вес критериев пользователь может задать самостоятельно. А еще такие, где вообще нельзя будет ничего взвешивать, нельзя будет получить общий балл, а можно будет только посмотреть критерии по отдельности. И я надеюсь, что за ними будущее, потому что это будет инструмент оценки, а не журналистский продукт. Тут, правда, возникает проблема — эту более точную картинку совершенно неудобно использовать в PR. С глобальными рейтингами можно сказать, что мы номер 44, и этого будет достаточно, а в случае таких «диверсифицированных» рейтингов придется долго объяснять, что ты номер 40 по физике и номер два по числу преподавателей на студента — это уже запутано и не так круто. Ну и нашему Минобру будет неудобно принимать решения — придется разбираться с отдельными критериями.


Публичные программы

Альбина Давлетшина, архитектор.

Я собираю коллекцию разных публичных программ, которые бывают в мире, и на этом материале составляю своеобразный toolkit с объяснением, как эти публичные программы были созданы, с подробным описанием их организации.

Допустим, в США есть такой интересный проект, который называется «Валенсия-826» (в дальнейшем он расширился и превратился в организацию 826-Nation), где волонтеры — писатели и журналисты отдают два часа своего времени, приходят к детям и учат их писать с творческим подходом. Интересно, что эта программа самоокупаемая — дети ничего не платят, но при входе есть особенный магазинчик с необычным содержанием, рассчитанный на то, чтобы все желающие покупали его наполнение. В одном из них, например, есть магазин для шпионов. В итоге центр может оплатить аренду и не брать с детей денег за обучение — то есть существуют разные финансовые модели, который позволяет это окупать. Многих как раз ставит в тупик возможность окупаемости этих публичных программ, и в своем мануале я пытаюсь предложить разные схемы того, как это может работать в разных ситуациях. В моем инструментарии будет 50 примеров — но схем, в которые они укладывается, будет значительно меньше, не больше 10.

Самый интересный аспект публичных программ для меня в том, что они раскрывают пространство — люди, которые не связаны с этими территориями, приходят и узнают о них, будь-то промзона, кампусы университетов или что-то еще. Они начинают понимать четче, что есть такие пространства, как кампусы университетов, и эти территории можно использовать в разных целях. Не обязательно университетам быть только местом для студентов этих университетов, он может являться чем-то большим, своего рода центром инновационных преобразований в обществе. Так что мне, как архитектору, интересен именно этот аспект. Мне бы хотелось, чтобы городские пространства были более доступными для широкой публики, и публичные программы при правильной организации смогут решить эту проблему.

Архитектурная лаборатория для всех возрастов

Наташа Орехова, архитектор, исследователь, автор «Теорий и практик».

Есть три модели обучения: формальная — человек идет в школу, в институт, и к 30 годам он уже свободен, неформальная — происходит внутри формальной системы, но не регламентируется образовательной программой, а бывает еще информальная — то, что происходит, когда мы общаемся с другими людьми и путешествуем.

Я решила взять программу неформального обучения и рассмотреть ее более внимательно в своем исследовании. Неформальное обучение — это когда у институций есть гибкая и подвижная программа, которая не связана никакими стандартами. «Стрелка» — формальный институт. Пример неформального — это публичные программы университетов.

Всегда существовали определенные институции, которые были альтернативой традиционному обучению, но они никогда не были мейнстримом — формальным институциям мы доверяем, это традиции и надежность, большинство все-таки сомневается, что нетрадиционные институции смогут стать им заменой. Мне интересно, как можно было бы использовать эти неформальные организации, чтобы изменить формальные, потому что часто традиционные школы не могут быстро меняться: если брать институт, нужно подождать, пока пройдет весь срок обучения — 5 лет или, как у меня, 6 лет, чтобы оценить самые незначительные изменения, поэтому изменения очень медленные, очень небольшие, а если мы поменяем сразу много вещей, то будет трудно отделить, что же из них повлияло. Поэтому я хочу в этом проекте сделать экспериментальную лабораторию неформального типа, которая будет присоединена к формальной институции — она будет экспериментировать с изменениями и тестировать дальнейшие ходы и развитие этих формальных институций.

Во второй части своего исследования я решила сконцентрироваться на архитектурном образовании с точки зрения того, как можно было бы сделать в этой области подобную лабораторию, какие вопросы там можно было бы поднимать — например, будущее архитектуры и профессии. Эта лаборатория могла бы тестировать будущее дисциплины, предлагать те или иные варианты для развития архитектурной школы. Сейчас профессия находится в таком состоянии, когда непонятно, что будет дальше. Архитектор больше не главный строитель и не контролирует весь процесс, он отходит на второй план и на третий и становится частью большой команды. Главный вопрос — как объединить в рамках такой лаборатории школьников, студентов и профессионалов, как внедрение такой лаборатории поможет развитию традиционной системы и как с помощью подобной лаборатории можно было бы перевернуть представление об архитектурном образовании и архитектурной специальности.

Сети в образовании

Виктор Каровский, архитектор.

Мое исследование — про сети и коммуникации в образовательном процессе (networks in education), про то, как они могут быть устроены и какие формы могут принимать. Для начала я пытался понять, как появился университет, найти предпосылки и причины его возникновения.

Западноевропейская модель университета наиболее распространена, и я сфокусировался именно на ее истории. Одним из самых интересных моментов было существование независимых гильдий студентов и мастеров в конце XI-XII веков. Один из первых университетов, где студенты могли самостоятельно выбирать декана, переходить из одной гильдии в другую, был в Болонье. Потом власть и церковь взяли под свое покровительство университеты, после этого гильдии получали не только права, но и ограничения. Любопытно, что во всех этих университетах была многонациональная аудитория. Из-за ссоры Генри II и Томаса Беккета из Франции вернулись английские студенты, они обосновались в Оксфорде. Получается, что из части университетского нетворка образовался еще один университет — а потом, после того как в нем произошла ссора с жителями города, нетворк снова поделился, часть мастеров переехала в Кембридж.

Мне стало любопытно, что общего у тех, первых гильдий и у «Стрелки» (как и они, «Стрелка» появилась фактически из воздуха). Я построил трехгодичную модель нетворка «Стрелки», визуализировал материал, включающий всех студентов и всех преподавателей за три года, и связи между ними. Это дает возможность наглядно видеть, как устроен сам институт, на чем он фокусируется, какие связи создает и какие использует. Получилась космическая модель, где все ее участники из разных областей. Сеть «Стрелки» растет, количество контактов увеличивается, проблема в том, что всегда есть кульминационная точка, после которой сила и качество связей теряется.

Что делать со всеми своими ресурсами «Стрелке»? Я предлагаю развивать нетворк так, чтобы формировались независимые центры, но имеющие связь с институтом. Есть предложение для образовательной модели вообще, как она должна меняться в современных условиях. Сейчас университеты в подавляющем большинстве теряют функцию генерации нового знания, это проблема. Университеты сейчас не успевают за городами, за новыми знаниями, продолжая передавать знания только прошлых веков.

Междисциплинарность в образовании

Strelka Institute

Strelka Institute

Лена Ярманова, специалист по международным отношениям, устраивала в Петербурге конференцию TEDxNevaRiver.

В своем исследовании я много занимаюсь образовательными институциями — междисциплинарность стала популярным трендом, который сильно меняет весь процесс. В западных учебных учреждениях делается все больший упор на междисциплинарные учебные программы, с самого начала пытаются не производить узких специалистов, а дать выпускникам очень широкую базу с навыками ведения исследований в разных (и в областях, находящихся на стыке дисциплин) дисциплинах.

Еще у меня в планах посмотреть на междисциплинарность с точки зрения бизнеса. «Маккинзи», например, насколько я знаю, нанимает людей с так называемыми T-компетенциями: с междисциплинарным опытом и узкой специальностью. Пока я анализировала в основном западные институции и саму «Стрелку». Моя цель — понять, на самом ли деле и в каких условиях междисциплинарность полезна и действительно работает. В своем исследовании я изучаю обратную связь людей, которые участвовали в междисциплинарном обучении, — оцениваю не только то, насколько эффективно междисциплинарное взаимодействие, но и то, насколько легко сами люди, например, на «Стрелке», готовы делиться своими знаниями.

В качестве продукта у меня есть сейчас два пути — я пришла к пониманию того, что работа в междисциплинарной команде — это навык, который можно развивать, поэтому я хочу провести эксперимент с людьми с разными навыками междисциплинарного взаимодействия и посмотреть, кто с какими трудностями столкнется. А второе — то, что связано со «Стрелкой», — это ридер, который должен объединять в себе основные тексты, чтобы студенты с разными бэкграундами из разных профессий могли прийти к единой отправной точке перед началом института.

Стандарт-270100

Инесса Ковалева, архитектор.

По образованию я архитектор, так что очень хорошо понимаю, что наше образование не отвечает современным потребностям и требованиям. Хотелось что-то изменить, посмотреть, что можно сделать, чтобы мы не выпадали из международного контекста.

Чтобы понять, какие факторы влияют на уровень нашего образования, я рассматриваю документы и процесс формирования всей системы: кто принимает главные решения и кто устанавливает стандарты. Пытаюсь понять, почему программа такая устаревшая, почему так жестко расписаны часы, распределены предметы и так далее. В работе я сравниваю наш стандарт с ведущими мировыми регулирующими документами. Я предполагала, что наши учебники, методички, пособия регулируются еще каким-то советским документом, но на самом деле образовательный стандарт отвечает современным условиям — он разработан не так давно в соответствии с требованиями Международного союза архитекторов.

После исследовательской поездки в США я поняла, что проблема именно в системе аккредитации архитектурных институтов. В Америке эта система ведет контроль на должном уровне и исключает вариант, при котором то, что написано в документах, не соответствует действительности. А у нас проблема именно в процессе аккредитации — он разорван и рассредоточен между несколькими организациями. При этом зачастую в министерстве есть отдел культуры и искусства, представители которого могут прийти оценивать те или иные программы — например, программу дизайна может прийти оценивать работник культуры, который может оказаться музыкантом или танцором.

Я думаю, что нужно разработать и критерии аккредитации, потому что соответствие количества часов учебной программы — это все-таки не параметр оценки качества образования. Я бы ввела какие-то критерии и по самому процессу обновления стандартов — сейчас стандарты меняются хаотично по указанию сверху и отсутствует какая-то система. А, главное, хотелось бы, чтобы процесс образования был больше связан с профессиональным сообществом — чтобы уровень качества архитектурного образования оценивали эксперты из профессии — архитекторы, профессиональное сообщество, а не министерство образования. Так что моим финальным продуктом будет определенное предложение по построению системы этой оценки, по взаимодействию между организациями и по самому процессу.