Финалисты международного архитектурного конкурса Arhiprix International встретились в Москве, чтобы поучаствовать в воркшопе «Стрелки» по улучшению инфраструктуры мегаполиса. Они рассказали «Теориям и практикам» об архитектурных тенденциях и подходах к образованию в их родных городах и о том, как полученные там знания можно было бы применить в России.

Лабиб Хоссан

Бангладеш, университет BUET.

Образовательный процесс у нас довольно неплох — как по форме, так и по программе, но в нем есть свои ограничения. Архитектурные образовательные учреждения у нас следуют западному пути, и многие из наших преподавателей — иностранцы, которые приехали много лет назад преподавать архитектуру и предложили свою структуру обучения. За эти 50 лет образование мало изменилось — и сейчас мы чувствуем, что нам очень не хватает ориентации на собственную архитектуру, на наши локальные традиции, локальную историю.

С другой стороны, у нас есть проблемы со сроками: за счет перерывов в обучении шестимесячный семестр растягивается на 8 месяцев, а 5 лет института могут растянуться на 6,5 лет — как это было в моем случае. Социополитическая ситуация в нашей стране очень нестабильна, власти не в состоянии контролировать внутреннюю политику — вплоть до того, что бывает небезопасно выходить на улицу. На фоне этих общественных беспорядков местные архитекторы очень поддерживают друг друга, а преподаватели — студентов.

Несмотря на все политические и экономические трудности в стране, архитектурная ситуация не так плоха — строится много проектов. Но я беспокоюсь из-за того, что много иностранных архитекторов приезжают в нашу страну и при этом недостаточно чутки к нашему культурному контексту.

В первые дни воркшопа в Москве мы исследовали улицу Арбат — там очень много старинной архитектуры. В целом, в Москве очень много открытых пространств — Бангладешу их очень не хватает. И много старых улиц с ярким историческим контекстом, но мне кажется, что для того, чтобы сохранить эту атмосферу, нужны новые архитектурные стандарты, которые балансировали бы между уважением к прошлому и потребностями современной экономики.

Луис Алонзо Перес

Коста-Рика, Universidad de Costa Rica.

Наша архитектурная школа изучает разные проблемы, и самая важная проблема для Центральной Америки с ее тяжелой экономической ситуацией — социальная. На мой взгляд, наше образование — очень хорошее, сами преподаватели очень образованны и проходят практику по всему миру, да и уровень архитектурных конкурсов в Коста-Рике достаточно высок. Сегодня правительство хочет значительно улучшить качество постройки зданий и их дизайн, дать людям хорошие условия для жизни и сделать так, чтобы город принадлежал им, а не машинам. Главный тренд в Коста-Рике — устойчивая архитектура, дизайн с поправкой на погоду, на ветер: мы тропическая страна, поэтому не можем об этом не думать. Еще мы много сотрудничаем с Южной и Северной Америкой, что помогает нам развиваться.

Но если все-таки говорить о недостатках нашего образования — уровень преподавателей все-таки мог бы быть и повыше. Сегодня наши студенты знают больше об актуальных тенденциях, чем преподаватели, и академическое сообщество все-таки остается достаточно закрытым.

Честно говоря, хорошей архитектуры в Коста-Рике очень мало. Прежде всего потому, что плохие дома строить дешевле. К тому же большинство населения не очень разбирается в архитектуре в принципе — так что нам нужно заниматься образованием и простых людей, показывать им, что архитектура им нужна, чтобы улучшить свою жизнь. Понемногу и эта ситуация меняется — сейчас строители работают с более качественными материалами, и дизайн зданий тоже становится лучше.

Во время обучения меня больше всего интересовали городские проблемы и транспорт — поэтому я выбрал эту тему и на московском воркшопе. Сейчас мы изучаем главные городские вокзалы и думаем, как можно улучшить территорию вокруг них — добавить зеленых участков, удобных пространств для людей, торговли, сделать город более дружелюбным.

Адиш Патни

Индия, R V College of Architecture.

Я думаю, что у нас очень серьезная архитектурная школа — мы делаем много исследовательской и аналитической работы. Мы изучали архитектурные проекты по всему миру — и стараемся следить за новыми идеями и философией в архитектуре. Я получил как фундаментальные, так и прикладные знания, которые мне очень пригодились.

Архитектура в Индии — это очень небольшое комьюнити. Мы очень практически ориентированы, но технологии по всему миру, конечно же, сильно опережают те, что есть у нас, ведь, к сожалению, современная архитектура требует немалых денег. Но мы стараемся экспериментировать, выбираться из привычных решений. При этом Индия очень разная, в ней живут разные люди — в том числе самые богатые в мире. Как архитектор ты должен выбрать, для кого ты будешь строить — для супербогатых или для бедных, — потому что в каждом случае ты будешь ставить перед собой разные задачи.

Я думаю, что архитектурному сообществу Индии нужно быть более чувствительным к разным вещам — социальным проблемам, природным проблемам. Меня в этом смысле очень расстраивает философия зарабатывания денег на архитектуре. Всех кругом заботит только стоимость здания и процент, который они с нее получат. Я думаю, что со временем люди станут более чувствительны к проблемам нашей страны.

При этом в Индии простые люди не считают, что архитектура — это важно. Здания воспринимаются как работа на один день, и им еще предстоит понять, что архитектура — это не строительство жилых блоков, а вид искусства, то, что заставляет тебя что-то переживать. Ведь на самом деле архитектура — про ощущения людей, про их поведение в пространстве, и это понимание приходит к нам постепенно.

Этот воркшоп получился очень удачным — моя группа лучшая, и мне есть чему поучиться у каждого из коллег. Мы занимаемся городскими проблемами — Москва очень большой город, в котором легко потеряться. Наш проект именно про это — как не потерять свою идентичность в мегаполисе, как почувствовать его на личном уровне. Я приехал сюда впервые и воспринимаю Москву как кольцевой город — в моем городе тоже есть кольцевая дорога, но она одна, а здесь их пять — и они стали важным элементом городской навигации. Куда бы ты ни направлялся, обязательно нужно проехать по кольцу, а потом куда-то пересесть — и над этими пересадками мы пытаемся работать. Мы хотим сделать их более человечными, активными и живыми. Мы предлагаем сделать пересадочную станцию, которая бы приносила радость.

Дикле Такин

Турция, Middle East Technical University.

Наше образование довольно разнообразное — школы различаются, некоторые из них более технические, некоторые — более теоретические. При этом студенты и группы соревнуются между собой — какой подход лучше. Моя архитектурная школа — одна из главных во всей Турции. Она адаптирует американскую модель к нашим реалиям — и при этом ее часто критикуют за старомодность. Преподавательский состав уже давно не менялся и с трудом воспринимает новые тенденции — вроде цифровой архитектуры. У нас есть молодые преподаватели, которые поддерживают новые подходы, но в целом взгляд на архитектуру несколько устаревший. Но прогресс все же есть: навыки аналитической работы, дизайна — все это потихоньку становится лучше.

Я только закончила институт, так что не очень хорошо знаю всю ситуацию в архитектурном сообществе. Но могу сказать, что устроиться на работу после выпуска довольно непросто. В большинстве бюро мне не нравится работать: там туманная методология, строгая иерархия, а главное, я умею намного больше, чем от меня там требуют. При этом, если я открою свое маленькое бюро в Турции, мне будет тяжело продвигать свою философию среди массы коммерческих, капиталистически ориентированных организаций.

Я не представляю жизнь в Стамбуле через 5 лет — даже сейчас там невозможно дышать. Там хуже, чем в Москве, из-за плотности населения — Москва не такой уж и перенаселенный город, честно говоря. В Стамбуле многих привлекает культура и интеллектуальные ресурсы — но спустя какое-то время они все покидают город, потому что жить там сейчас очень тяжело. К тому же подход властей к городу очень агрессивен — и это, мне кажется, одна из наших главных проблем. У нас очень неприятная ситуация с социальным жильем. Иммигранты живут в трущобах по 70 лет, но сейчас правительство хочет провести там джентрификацию — и совершенно не считается с ними.

Наши первые результаты на воркшопе можно обозначить так: мы в тупике. Мы работаем с социальным жильем, пытаемся сделать его более человечным, но пока сложно представить себе это в реальности. Сначала мы думали, что нужно как-то объединить жилые пространства для совместного использования — но после обсуждения поняли, что пространства-коммуны никогда по-настоящему не работали в России, так что решили заняться индивидуальными пространствами. Существующие варианты квартирных планировок очень жесткие, а мы считаем, что настоящая персонализация заключается в роскоши выбора — люди в России страдают, потому что не могут выбрать себе подходящую именно им квартиру. Мы думали, что снаружи дома менять нельзя, а вот изнутри можно как-то перестраивать — например, устраивать двухэтажные квартиры. Но это тоже не так-то просто. В итоге мы решили работать над маленькими изменениями — например, один сосед может купить у другого комнату и расширить квартиру, другой — поменяться с соседом с первого этажа и устроить там офис.

Далия Мюнензон

Израиль, университет Technion в Хайфе.

Учиться у нас хорошо — но еще лучше было, когда Израиль был молодым государством, архитектура в то время была очень сильная. В страну приехало много евреев, которые учились в немецкой школе Баухаус, и они построили много домов в Тель-Авиве. Потом после войны приехало много людей из Марокко, Ирака и Ирана, и надо было строить социальное жилье — и в те времена с ним тоже все было хорошо: оно соответствовало климату, было красивым и удобным. В шестидесятых мы подхватили веяния школы японского метаболизма — в нашей школе были очень известные в этом направлении профессора. Потом, в 1980-х, каждый начал себе строить свои виллы — появились ужасные виллы с мрамором, и в то же время из-за кризиса начали строить простые жилые дома. Сейчас все осталось примерно на уровне восьмидесятых — платят мало, старые архитекторы не дают места молодым.

Образование у нас довольно современное — но параметрика и цифровые технологии появились только в последние несколько лет. И это по той же причине — моей архитектурной школе сто лет, и там сидят столетние преподаватели. С другой стороны, у нас очень хорошо придумывают концепции — делают исследования, работают над контекстом, хотя меньше работают над дизайном. Наша архитектура умная и спокойная, но никакого сумасшедшего дизайна у нас нет — нам даже в школе не разрешают использовать слово «красиво», потому что красиво — это не продуманно и это дело вкуса.

После пяти лет обучения мы три года стажируемся — когда мы заканчиваем институт, мы можем строить здания до 4 этажей. Потом мы должны поработать над публичными зданиями и городским планированием, потом сдаем экзамены и дальше можем делать что хотим.

Что изменится через несколько лет? Сейчас у нас начинают активно думать про климат. Но пока это остается на уровне идей. У нас все двигаются очень медленно — в моем институте только 2 года назад купили 3D-принтер. А с другой стороны — да, мы медленно двигаемся, но продвигаемся.

На этом воркшопе мне очень интересно смотреть, как думают и рассуждают другие люди. По большому счету, мне кажется, что все одинаково — мы все говорим на одном языке. Хотя есть свои нюансы: мы в Израиле всегда начинаем с города — вплоть до того, не нужно ли отведенное под здание место увеличить или изменить, а в некоторых странах когда делают дом, сразу берут и чертят план дома чуть ли не в первый же день. Тема этого воркшопа в моей группе — зеленые пространства Москвы, мы получили два места в Битцевском лесопарке и сейчас анализируем их — что там сейчас есть и как люди им пользуются.

Шерин Амарин

Иордания, Jordan University.

Честно говоря, образование могло бы быть лучше — но это я говорю исключительно про свой университет. Jordan University был очень хорошим в прошлом — но сейчас он сильно сдал по многим причинам. В целом образование у нас довольно современное — наш король уделяет очень много внимания образованию, школам и университетам. У нас много иностранцев — и студентов, и преподавателей, и стандарты у нас довольно высокие в целом — по крайней мере, насколько я об этом знаю. Главная проблема в том, что преподаватели состарились, и относятся к своему предмету равнодушно — хотя, говорят, в молодости они были потрясающими архитекторами. Есть и другая категория преподавателей, которые защитили диссертацию и по правилам нашей системы должны обязательно пойти преподавать — но, поскольку они делают это против своей воли, им не очень этого хочется. Поэтому нужно очень много делать самому. Не то что мы не хотим учиться сами — но иногда было бы здорово, если бы кто-то реально в этом помогал.

В Иордании очень много по-настоящему хороших архитекторов — сейчас здесь бум строительства, люди приезжают к нам со всего мира — из Сирии, Ирака и так далее. Я думаю, что в архитектуре произойдет настоящий подъем, потому что каждый год количество архитектурных бюро растет. Но молодым трудно начать карьеру: тебе платят копейки, а работать ты должен очень много. Но это бесценный опыт.

На этом воркшопе я работаю в группе «Городская реперсонализация». Я выбрала ее, потому что она напоминает мне о моей стране: все закрыты друг от друга, но я думаю, что если кто-то начнет менять ситуацию, все последуют за ним — просто нужен лидер. Мы предлагаем начать работу с фасадов — сделать их более интерактивными. В Москве все такое большое и закрытое, что ты просто идешь и идешь, а было бы здорово, если бы можно было остановиться, что-то услышать или сделать.

Пако Хернандез и Луко Матео

Уругвай, Universidad de la Republica.

Про образование мы можем сказать, что в целом оно неплохое. Мы учились в публичном университете, он очень старый, с сильными традициями — но он слегка старомодный. Архитектурное образование в Уругвае копировали с французской модели — ecole polytecnique. Все обучение у нас занимает порядка 10 лет — 7 лет + трехгодичная стажировка по всему миру, и только после этого ты можешь получить диплом. Конечно, все мы начинаем работать как можно раньше — образование очень сложное и комплексное, четыре года архитектуры, два года урбанистики и так далее. В частной школе учат 5 лет, и традиционную тоже хотят сократить до пяти, чтобы соответствовать окружающему миру — нам сейчас по 29, а мы только закончили учиться. У некоторых из наших выпускников уже есть дети и бывшие жены.

Но, с другой стороны, наше образование очень сильное — это одна из лучших школ в Латинской Америке. Курс делится на несколько составных частей, которые можно выбирать и комбинировать, — техническая, историческая, окружающая среда, социальная архитектура. Отдельные части можно даже повторить, если вдруг кто-то захочет, — и проучиться, скажем, лет 15. Есть люди, которые учатся и по 30 лет — потому что это бесплатно. У нас шутят на эту тему — что если посадить корову в нашу образовательную систему, то даже она за эти долгие годы превратится в архитектора. Этот путь обучения, помимо всего прочего, сохраняет какие-то идеи, которые достались в наследство от 60-х годов — а ситуация, конечно же, поменялась и сильно усложнилась с тех пор.

В Уругвае в 60-х была очень хорошая экономическая ситуация, а после этого все сильно испортилось. Тогда у нас было много великих архитекторов, а потом было тоже много хороших архитекторов, но того уровня они не достигали. Я думаю, что сейчас появилось новое поколение, молодые архитекторы от 30 и до 42, которые много сотрудничают с другими странами Латинской Америки и по всему миру — и эти коллаборации очень мотивируют и вдохновляют. Эти архитекторы пытаются применять новые методы, они делают много интересных вещей.

На московском воркшопе мы находимся в военной группе — мы посетили несколько военных зданий и пытаемся понять, какое значение эти здания имеют для москвичей. Честно говоря, пока мы не понимаем, что из этого получится, — мы думаем, они должны быть связаны со всеми легендами о власти и о том, о чем здесь часто не говорят. Москва, как и Берлин — город, на котором война и военные оставили сильные следы — оба эти города вообще очень важны для истории ХХ века. Мы здесь чувствуем примерно одну и ту же энергию. Хотя мы говорили с русскими, и они сказали, что в общем-то ничего по этому поводу не ощущают — но мы сами чувствуем это, и все иностранцы, которые приезжают в Москву, ощущают примерно то же самое. Мы хотели бы сделать это более четким, более открытым — как в Берлине.