«Молния» — четырехчасовая легенда, в которой сложным образом переплетаются реальность и вымысел, поражения молнией, клинические депрессии, история Симеона Столпника и легенда о трюфеле-афродизиаке Кама, а также пьесы Мариво и Бертольда Брехта. 22 июня в рамках Медиафорума в Мультимедиа Арт Музее состоится единственный показ этого фильма, а до этого режиссер Мануэла Морген расскажет о том, как работала над ним в течение девяти лет. «Теории и практики» поговорили с ней о меланхолии, об охотниках за молниями и о том, как соотносятся наука, легенды и поэзия.

— Молния в вашем фильме выражает очень много: она метафора и рока, и любви, и исцеления, и всей той энергии, что пронизывает нашу жизнь, порождает ее или забирает. Было сложно узнать что-то о вашей жизни. Расскажите, как вы пришли к этой теме.

— Между 2003-м и 2004-м на год я оказалась в глубокой черной дыре, произошло что-то вроде психической смерти. Это слишком личное, но могу сказать, что одно политическое событие полностью изменило мою жизнь, это было как солнечное затмение: я потеряла способность видеть цвета, все стало черно-белым. Я думала, что никогда не вернусь к свету и к жизни. Я была поглощена периодом с 1939 по 1945 годы, поскольку то, что изменило меня, пришло оттуда.

Кино спасло меня. Так как никто не верил моей истории, жестокости того, что происходило, что могло убить меня и мою семью, я взяла маленькую камеру и стала снимать происходящее. Каждую неделю я относила отснятый материал в полицию, а потом сделала фильм. Показ был сопряжен с большим риском, поэтому фильм был анонимным, но он изменил мою жизнь и спас всех нас от преследований, он обладал большей силой, чем правосудие. Съемка фильмов стала для меня новым способом жить, дышать. После этого опыта меланхолии и ощущения космической черной дыры у меня появилась возможность написать для France Culture (французская радиостанция) пьесу на тему энергии, и я выбрала сильнейшую энергию, которую знала, — так в 2004 году я начала работать над «Молнией». Пьеса называлась Le Ciel Electrique / The Electric Sky; работая над этим саунд-документом, я узнала об охотниках за молниями и была заворожена ими.

Уже в пьесе я связала молнию с любовью с первого взгляда: во французском языке это довольно простая языковая игра — la foudre и le coup de foudre. По-русски говорят «любовь с первого взгляда», но по-французски это звучит как молниеносный удар. Я слышала о лечении меланхолии с помощью электрошока, и в какой-то момент мне стало очевидно, что нужно смешать все три эти темы — переживание молнии телом и душой. Когда пьеса была уже закончена, я была по-прежнему увлечена этим и продолжала видеться с другими охотниками за молниями по всей Франции, даже не думая о фильме.

Нужен был голос, способный передать интенсивность и силу предмета фильма — я попросила рок-звезду Рудольфа Бюргера стать этим голосом. Его эротичный рок-н-ролльный бас — это глас громовержца.

— Баал, от чьего лица идет повествование, по сюжету тоже охотник за молниями, да и многие кадры электрических разрядов из фильма наверняка были сняты другими охотниками. Как вы думаете, что движет такими людьми?

В какой-то момент я встретила охотника за молниями Алекса Эрмана, и он стал главным героем «Молнии», прототипом персонажа Баала. Именно он подал мне идею сделать фильм, просто показывая в течение недели свои архивы, фотографии и съемки движения молний, которые он делал в течение 30 лет. Это было по-настоящему мощное столкновение и интенсивный художественный обмен. Для меня он был кем-то вроде Билла Виолы: талантливым видеохудожником, не знающим о ценности своих работ. Баал — бог-громовержец в древней сирийской мифологии, поэтому главный герой получил такое имя, так же, как и персонаж психиатра получил имя Сатурна. Фильм должен был превратиться в легенду, и всем персонажам я дала мифологические имена.

Что за люди — охотники за молниями? Худшие любовники, потому что единственной их настоящей страстью является молния: она их жена и любовница, их фантазия и мечта, их навязчивая идея, они рискуют своей жизнью, чтобы обладать ею. Единственные люди, из тех кого я встречала, обладающие той же страстью — это мистики, влюбленные в Бога. Они живут в другой реальности, и потому кино было единственным способом выразить всю силу и чрезмерность этих отношений. В фильме я могла использовать съемки, сделанные этим охотником за молниями за 30 лет, и дематериализовать его, поскольку он хотел быть впечатан в свои снимки. Еще нужен был голос, способный передать интенсивность и силу предмета фильма — я попросила рок-звезду Рудольфа Бюргера стать этим голосом. Его эротичный рок-н-ролльный бас — это глас громовержца.

Охотник за молниями для меня — воплощенный кинематограф, потому что это отчаянная страсть, порожденная образом и сопутствующим, окружающим его звуком. Они ищут истоки кинематографа с помощью света: все охотники за молниями — это Frères lumière (братья света). Для них преследование подобного сверхъестественного феномена — поиск движения жизни и, возможно, преследование невидимого Бога. Они не религиозны, но по сути своей мистики. Ничто не может их остановить. Благодаря Алексу, Баалу, я познала напряженность такого поиска.

— Фильм имеет сложную закольцованную структуру, разбитую на 4 сезона, в которой нашлось место и документальному исследованию случаев поражения молнией, и арабской легенде о священном трюфеле-афродизиаке, размышлениям о психотерапевтическом потенциале электрошока и пьесам Мариво и Бертольда Брехта. Как собиралась ваша космогония?

Структура фильма соответствует структуре вспышки света при ударе молнии — она не прямая, зигзагообразная. Чтобы молния из одной точки достигла другой, она должна уйти в сторону, исследовать собственные границы. Молния по сути своей антимагистральна. Небо широко и охватывает всю историю жизни, все страны — это позволило мне соединить образы из разных времен: Древнюю Аравию, первый опыт использования шоковой терапии (электрических скатов) для лечения душевнобольных арабским врачем Галеном, пьесу Мариво XVIII века, музыку Гайдна, рок, Брехта. Молния — это универсальная вещь, феномен, существовавший вечно, что позволяет свободно путешествовать во времени и пространстве.

Этот феномен несет в себе и науку, и мифологию — он сам по себе обладает внутренней космогонией. Я придала фильму структуру легенды, и таким образом мне не пришлось выбирать между художественной и документальной формами — легенда единовременно и то, и другое. Разные сезоны позволяют фильму сочетать разные истории и цвета внутри одного большого нарратива, как, например, в «Андрее Рублеве» или «Трех цветах» Кесьлевского. Я выбрала разбивку по сезонам вместо отдельных частей, поскольку молния является метеорологическим термином и еще потому, что у всех у нас есть жизненные сезоны. Это способ большего погружения в легенду.

Между наукой, мифами и поэзией находится человек. Мы частички, атомы, кровь, сперма, у нас есть вены; наше сердце — коробка ритмов. У нас есть наши истоки, мифологии наших стран и религий — это наши основы, наши корни.

— Глава о депрессии кажется сердцем фильма, которому противопоставлено все остальное — как зоны низкого и высокого давления, вызывающие грозы; депрессии в нем сравниваются с черными дырами. Во время работы над ним вы вроде даже написали книгу о меланхолии вместе с психиатром Вильямом де Карвальо (Сатурн в фильме). Не могли бы вы подробнее рассказать об этом?

Я уже сказала кое-что о том, почему Pathos Mathos (выражение взято из древнегреческой трагедии Эсхила «Агамемнон» и означает примерно «страсть, заставляя страдать, учит меня») направляет мою судьбу. Это действительно сердце фильма, его ядро, как вы правильно поняли.

Облака вокруг души в осеннем сезоне (BAAL), и внутри нее — в зимнем (PATHOS MATHOS). В конце фильма во время летнего сезона (ATOMS) дефект любви, ее смещение представляется астрофизику Жан-Пьеру Люмине в форме черной дыры. Он очень известный ученый, специалист по черным дырам. Важно было всегда помнить, что молния — это разрыв в небе и что все мы — дети неба, атомы, малейшие частицы, которые легко могут исчезнуть.

Меланхолия — это одновременно состояние осознанности и наваждения. Кадры с мертвой рыжей коровой в начале фильма, сопровождающиеся чтением куска из «Баала» Бертольда Брехта, нужны были в качестве напоминания о том, что все мы смертны и что свет есть лишь в наших глазах. Все, что нам нужно, — это держать их широко открытыми; мы словно персонаж «Божественной комедии» Данте, идем с факелом в руках. Мне кажется, факел — это наше видение. В древности люди считали, что свет исходит из наших глаз. Я согласна с таким представлением, мне нравится думать о взгляде, о выглядывании (watching out). Мы светлячки.

Работая над книгой о меланхолии с доктором Вильямом де Карвальо, узнавая все больше об этой части человеческого опыта, много лет работая с его пациентами, наблюдая за тем, как меланхолия исчезает, я все больше понимала как смешивать кино и реальность, как ощутить другого, побывать в нем и в его чувствах. Так я пришла к съемке акул в аквариуме: одна из пациенток, которую я называла Мадонной Акул, говорила мне, что она страдает от меланхолии. Ее преследовало чувство, будто она встречает акул под водой, — поэтому этот образ присутствует в фильме. Все образы, выражающие меланхолию, были придуманы самими пациентами, я нашла способ снимать то, что рождалось в их воображении: мне потребовалось несколько лет, чтобы эти люди могли довериться мне и поделиться своими чувствами и картинами, возникающими в их голове. Так же было и со съемками сеансов электросудорожной терапии. Ни пациенты, ни их семьи не смогли бы на это согласиться, если бы я не провела с ними много лет, рассказывала им о проекте, снимала без съемочной группы, приносила отснятый материал и обсуждала его с ними. Выбор планеты Сатурн неслучаен — это холодная планета, символ меланхолии.

— Работая над «Молнией», вы изучили множество научных материалов и органично интегрировали их в мифологию и поэтику фильма. Как вообще, по-вашему, соотносятся наука, мифы и поэзия?

Между наукой, мифами и поэзией находится человек. Мы частички, атомы, кровь, сперма, у нас есть вены; наше сердце — коробка ритмов. У нас есть наши истоки, мифологии наших стран и религий — это наши основы, наши корни. Поэзия — язык, стремящийся к передаче видений. Для меня нет разделения и противоречия в этих разных подходах к человеку. Их правда лучше всего объединять с помощью слова «органично». Возможно, «Молния» органичный фильм, и в этом смысле он объединяет науку, мифологию и поэзию. Мое мнение таково, потому что поэзия — наиболее органичный из всех языков.

— Музыка во вселенной фильма тоже играет большую роль, ведь Баал диджей, а в эпилоге герои фильма, реальные и выдуманные, оказываются на одном танцполе. Что для вас это значит?

Музыка имеет огромное значения и для меня, и для моего творчества, но в «Молнии» особенно, поскольку молния — это звук и изображение. Я задумывала этот фильм не только как легенду, протекающую через 4 сезона, но также как тетралогию. Этот фильм — опера, музыкальный стих.

Голоса и звуки очень важны, они создавались совместно с музыкантом Филиппом Ланглуа как феномены: мы вместе искали звуки меланхолии, звуки любви с первого взгляда, органические звуки молнии. Что касается музыкального сопровождения, то основной идеей было пригласить музыканта Эммануэля Хуссейна Дьюринга для записи традиционной сирийской музыки. Для каждого сезона были подобраны свои звуки и разная музыка.

На французский «ночной клуб» переводится, как la boite de nuit, что в дословном переводе на английский будет the night box. Первым, что я придумала, когда писала сценарий, было то, что в фильме должен быть пролог и эпилог. Пролог должен был ввести зрителя в поэтику молнии, показать врата в магический мир Баала. Мой голос и голос Рудольфа Бюргера представляли бы собой голоса Адама и Евы, отражали их первое видение примитивного мира. После разорванного на сезоны мира, отдельных историй эпилог должен был объединить всю оперу в едином хоре, греческом хоре. Я хотела, чтобы все персонажи встретились в клубе ночи, словно бы ночь была их общим миром. Ночь как единство. Финальный танец это своеобразное посвящение Флоренце Лонсеаль, танцовщице, оказавшейся в инвалидном кресле, — дань энергии жизни, энергии выживания.