Архитекторы из мексиканского исследовательского центра Supersudaca уже давно интересуются тем, что стоит за привычными взглядами и как образование заставляет нас считать простыми и понятными вещи, которые на самом деле устроены гораздо сложнее. В начале июля на «Стрелке» Стефан Дамсин, Феликс Мадрацо и Макс Зольквер вместе с Арсением Хитровым, доцентом кафедры наук о культуре НИУ ВШЭ, провели воркшоп «Мозговой штурм или штурм мозга», посвященный идеологиям и их роли в образовании и работе архитекторов. После воркшопа архитектурный журналист Александр Острогорский встретился с ними и поговорил о промывании мозгов и борьбе с ним.

Александр Острогорский: Разве есть вообще такая проблема сегодня — борьба с идеологией? Ведь сейчас все точки зрения могут сосуществовать, в западном мире царит полная свобода слова, никто никому ничего не запрещает ни говорить, ни думать.

Макс Зольквер: Мы не ставили перед собой цель что-то ниспровергать, бороться против идеологий. Но мы предложили участникам воркшопа, например, представить себе идеального учителя. И мы предложили им задуматься — почему он так привлекателен, почему они прислушиваются к нему больше, чем к остальным? Тогда становится видно, что за всем стоит какая-то идеология. И задача не в том, чтобы бороться с ней, а в том, чтобы осознать ее.

Стефан Дамсин: В ситуации, о которой вы говорите, люди часто чувствуют себя растерянными, они ищут — на кого бы опереться, кому бы довериться. С одной стороны, это чувство растерянности вызывает дискомфорт, с другой — не опасно ли полагаться на чье-то чужое мнение?

Арсений Хитров: В критическом отношении к действительности уже есть и свои паттерны, правила, схемы. И мы хотели предложить студентам в свою очередь критически отнестись к этим паттернам.

Феликс Мадрацо: Это самое важное для нас — критика критического мышления. Чтобы не быть в плену клише, которые на самом деле скрывают от нас возможность независимого мышления.

Макс Зольквер: Для этого сначала надо отказаться от исходных гипотез, что не всегда возможно. Но по крайней мере нужно не стараться доказать любой ценой их верность, а постараться провести собственное исследование.

Александр Острогорский: О каких паттернах критического отношения к действительности мы говорим?

Арсений Хитров: Одна из них идет от Фрейда — сексуальное желание как основная мотивация для всего, что делает человек. Есть марксистская схема, в которой люди — это члены различных групп, которые борются за ресурсы и влияние, и классовое сознание определяет все, во что они верят и что делают. Есть Ницше с его «волей к власти». И так далее.

«Нужно преодолеть разобщенность, границы внутри профессии — эти строят для богатых, эти для бедных, этот модернист, а тот — классик. Может быть, надо вернуться к временам Ренессанса, универсальности — тогда архитектура сможет активно формировать повестку дня сама, а не только следовать за чужой».

Александр Острогорский: Все это уже хорошо известные модели критического мышления. Как вы с ними работали на воркшопе?

Макс Зольквер: У нас было несколько тем, которые мы предлагали участникам, все эти темы были связаны друг с другом — «идеология», «наивность», «мессианизм», «парадигмы». Мы начинали каждую тему с небольшого введения, а потом предлагали студентам упражнения.

Феликс Мадрацо: Упражнения помогали связать эти темы с современностью. Например, что такое парадигма сегодня — устойчивое развитие? Борьба с глобальным потеплением? Что создает сегодня схемы, направления, по которым мыслят люди во всем мире?

Макс Зольквер: В одном из упражнений, например, мы предложили участникам воркшопа представить себя членом жюри Притцкеровской премии, самой важной в архитектурном мире. Кому они захотят дать премию и почему? Отсюда можно начинать разговор о том, как мы создаем для себя героев и почему. И как, в свою очередь, появились герои, которыми все восхищаются сейчас.

Феликс Мадрацо: Нас больше интересует человек, который дает премию, чем человек, который ее получает.

Арсений Хитров: Потому за всеми решениями есть скрытая повестка дня. Ведь не только человек получает приз, но и с помощью приза организация продвигает свои идеи и идеалы. Вот другое упражнение, которое мы предлагали: в прошлом люди по-разному относились к другим — рабство тому пример, и это считалось нормой тогда, а сегодня вызывает у нас отвращение и удивление. Мы предложили студентам представить себе, что они перенеслись на 30 лет вперед, и подумать, что у них вызывало бы такой же ужас или удивление в сегодняшнем обществе.

Александр Острогорский: И что же они выбрали?

Феликс Мадрацо: Например, интернет и мобильные телефоны. Посмотрите — сейчас в метро все с мобильниками. А через какое-то время это будет выглядеть смешно.

Макс Зольквер: Можно подумать, что есть какой-то план, что всех просто заставили пользоваться ими.

Феликс Мадрацо: Как и интернет — все пользуются почтой Gmail и видео-сервисом YouTube, которые бесплатны. Но, как мы говорим, за все приходится платить, особенно за бесплатное.

Александр Острогорский: Хорошо, если такими вопросами задаются люди образованные, опытные, но молодых это уже может сбить с толку.

Феликс Мадрацо: Молодых людей часто считают слишком наивными, чтобы говорить о политике и сексе — мол, они ничего не знают. Но на самом деле, в этом возрасте вы уже отлично соображаете, даже если не знаете, кто такой Маркс или Фрейд. Вот почему революции делаются молодыми людьми — у них есть интуиция. Они хорошо понимают, что такое несправедливость.

Стефан Дамсин: Когда вы заканчиваете школу, у вас есть за плечами 17 лет постоянного обучения, регулярного образования, которое закладывает в вас определенные концепции и суждения. В университете вас ждет еще больше знаний, к чему вы не очень готовы, и это фрустрирует больше. Может быть, перед университетом можно что-то сделать, чтобы более критично относиться к тому, что в нем происходит.

Александр Острогорский: С какими концепциями, которые мешают независимо мыслить, приходится сталкиваться в Мексике?

Феликс Мадрацо: В Мексике это католицизм, это самая сильная доктрина, которая влияет на все, что вы делаете.

Макс Зольквер: Даже на то, как вы ходите в туалет!

Феликс Мадрацо: Или, например, на то, как устроены представления о героях. Ватикан недавно призвал считать супергероев из комиксов вполне соответствующим религиозным представлениям. Ведь они сражаются за то, чтобы в мире было хорошо, они будут наказаны плохими парнями, но в конце они победят.

Стефан Дамсин: С другой стороны, мы пережили период диктатуры, которая была очень тесно связана с церковью, и мы симпатизируем левым идеям. А вы здесь от социализма шарахаетесь, потому что у вас был СССР. То есть вопрос не в том, что идеологии бывают хорошие или плохие, а в контексте.

Феликс Мадрацо: Например, недавно моя знакомая предлагала мне прочитать «Источник» Айн Рэнд и говорила, что эта книга поддерживает католические ценности, что далеко от реальности. Но эта книга противостоит социализму, коллективизму и становится католической, потому что католическая церковь поддерживала власть, которая боролась с левыми идеями.

Александр Острогорский: Арсений, а с какими идеологическими проблемами сейчас приходится разбираться в России?

Арсений Хитров: Вопрос в том, что такое «сейчас» — это пространство, которое тоже требует определения. Если мы говорим о последних двух-трех десятилетиях, то в них произошло много интересного, но вот наш язык не готов к тому, чтобы об этом говорить. Возьмем, к примеру, слово «советский» — только в некоторых случаях это определение относится действительно к чему-то, что происходило в Советском Союзе. Вокруг нас как будто много ответов, но мы не можем правильно сформулировать вопрос. А в российском образовании доминируют идеалы энциклопедического знания, всезнания — как внутри одной профессии, так и универсальной осведомленности. Но это не вполне соответствует информационной ситуации сегодня, когда мы все сведения можем получить, просто кликнув мышкой. Есть представление, что нужно достигнуть определенного возраста, в котором вы будете иметь право высказывать суждения: например, после защиты диплома. Но после четырех-пяти лет усвоения знаний — ты уже неспособен высказывать суждения.

Феликс Мадрацо: Это похоже на процесс одомашнивания, приручения. Он начинается в 4 года, а к 26 вы уже совсем ручной.

Стефан Дамсин: Но для этого нужно контролировать всю информацию, а сейчас это уже невозможно. Инфантилизация, привычка считать молодых людей неспособными к самостоятельному мышлению — это неправильно.

Макс Зольквер: Есть много способов устанавливать общую повестку дня для всех — религия, политика, общие ценности. И это само по себе полезно. Но нужно искать баланс, чтобы оставалась возможность задавать острые вопросы. Например, Стефан однажды сказал, что не верит в права человека — мы чуть не убили его!

Стефан Дамсин: Я за права человека, конечно. Но вот вопрос: как появилась концепция прав человека? Они пришла из Европы. После того как европейцы разорили все остальные страны, они принялись убивать друг друга, и пришли в ужас от этого! Тогда появилась концепция прав человека, которая теперь используется, чтобы контролировать периферийные страны.

Арсений Хитров: Но кто решает, какие страны относятся к периферии? Это тоже вопрос парадигмы, того, кто и как рисует карту мира? Если мы посмотрим на карту России, то наша страна будет в центре. Но в США карта выглядит иначе. Вот другой пример: попытка измерения качества научных исследований количеством цитат. Вы цитируете чужие статьи, другие авторы цитируют вас. Чем больше цитат, тем лучше ваша работа — если внутри этой системы. Но есть исследователи и исследования, которые в нее не попадали — и оказывается, что оценить их качество уже нельзя.

«В российском образовании доминируют идеалы энциклопедического знания, всезнания — как внутри одной профессии, так и универсальной осведомленности. Но это не вполне соответствует информационной ситуации сегодня, когда мы все сведения можем получить, просто кликнув мышкой».

Феликс Мадрацо: Это как с той работой двух гарвардских профессоров, которые обосновывали связь между госдолгом и здоровьем экономики. На этой статье были основаны другие исследования, и многие политические решения по «затягиванию поясов». А потом студент из MIT обнаружил, что в их данных есть ошибка! Он просто повторял их вычисления, но не получал таких же результатов. Тогда стало ясно, что за этими решениями стоят не только научные, но и моральные аргументы!

Александр Острогорский: Но зачем архитекторам об этом думать? Ведь за них все равно все решает клиент, который платит деньги, верно?

Стефан Дамсин: На самом деле архитекторы иногда работают и не за деньги — как бы им самим того не хотелось. Но вопрос в том, что у клиента есть своя повестка дня, свои представления. И архитекторы должны уметь в ней разобраться и решить, хотят ли они просто следовать за ней. Тот факт, что мы не решаем все вопросы сами, — это как раз причина быть критически настроенным.

Макс Зольквер: Это как с Ремом Колхасом и его башней CCTV в Пекине. Когда кто-то начал его критиковать за это, один профессор сказал: «Что вы хотите? Архитекторы всегда работали для мерзавцев, это нормально». Но Колхас вполне способен разобраться в идеологических тонкостях, он совсем не наивный архитектор. Окей, китайцы, может быть, не самые страшные мерзавцы на свете, есть и похуже. И смысл не в том, чтобы всегда строить только для своей тетушки, которая образец порядочности. А в том, чтобы начать разбираться, что происходит в мире. Архитекторы работают во всех странах, нас много, и мы можем формировать более сложное понимание мира, чем нам предлагается. Правда, для этого нужно преодолеть разобщенность, границы внутри профессии — эти строят для богатых, эти для бедных, этот модернист, а тот — классик, один занимается только общественными, а другой только частными проектами и так далее. Может быть, надо вернуться к временам Ренессанса, универсальности — тогда архитектура сможет активно формировать повестку дня сама, а не только следовать за чужой.