Статистик из Университета Кембриджа Дэвид Шпигельхалтер считает, что работа по просчитыванию рисков невозможна без минимального понимания значимости психологии, социологии и антропологии. Последние несколько лет он работал с учеными-социологами, чтобы превратить понимание теории неопределенности в практический инструмент, который бы позволял сообщать о рисках с максимальной ясностью. В своем интервью T&P знаменитый математик рассказал о том, сколько микрожизней может прожить человек, каковы наши шансы умереть в своей постели и как жить в состоянии вечной неопределенности.

— Как общество понимает риск в повседневной жизни?

— Думаю, что люди живут с неопределенностью и чувством риска все время. Они осознают тот факт, что в жизни присутствует доля риска и неопределенности будущего, это часть человеческого бытия. Многие подходят к этому здраво, используя внутреннее чутье. Помимо всего, теория вероятности была выдвинута всего каких-то 200 лет назад, то есть это очень свежая тема. Поэтому я не могу критиковать людей, использующих внутреннее чутье. Однако я критически отношусь к тому, когда этим чутьем манипулируют люди, у которых есть определенная цель: под этим я подразумеваю политиков, и в особенности СМИ, а также просто всех людей, которые хотят оказывать влияние на других и поэтому преувеличивают риски.

Есть отличный термин — «торговец риском», человек, заинтересованный в том, чтобы преувеличить риски в сознании окружающих — в таком случае внутреннее чутье часто может подвести. Когда в СМИ подробно обсуждается какая-то тема: например, крушение поезда, у людей складывается совершенно искаженное мнение о том, что это может произойти в любой момент и что это крайне важно. Другие же вещи, которые не удостоились освещения в СМИ, просто игнорируются.

Очень легко исказить наше мнение о том, что важно. Oбычно это происходит потому, что кому-то выгодно влиять на наше мнение, чтобы продавать газеты или создать шум вокруг чего-то. Научно доказано, что вещи, которых мы не понимаем — будь то летальные исходы, рак или радиация — приводят нас в замешательство и, как следствие, ведут к принятию неправильных решений.

«Мудрость масс — это здорово, если массу составляют люди компетентные. Ужасно, когда эти люди — жертвы необъективных источников информации. Люди в Великобритании даже близко не понимают, какой процент населения страны исповедует ислам, а какой процент ходит голосовать».

Именно в таких случаях включаются так называемые быстрые и грязные инстинктивные реакции — это термин, который ввел Дэниэл Канеман в своей книге Thinking fast and slow. Вы должны остановиться и попытаться подумать медленно и попробовать отделить эти вещи. Я не говорю, что вы поймете, как действовать, но вы хотя бы будете отдавать себе отчет о последствиях и шансах на успех.

— Есть какая-то золотая середина между корректной подачей информации о рисках и возможностью писать броские заголовки?

— Я много работаю с журналистами, помогаю им с историями. Новости есть новости, но это одновременно и форма развлечения. Если информация не достойна освещения, никто не будет ее публиковать. Исходя из этого, информация о том, что миллион детишек спокойно вернулось домой из школы, не попадет на первую полосу, в то время как история об одном похищенном малыше — попадет, несмотря на то, что вероятность, что такое произойдет, невелика. Риски представлены в пропорции 1 к 100, 1 к 1 000, 1 к 10 000. Читателя же волнует только одна единица. Это некоторый парадокс.

То же самое с новостями из мира науки. Газеты сообщают об открытиях, противоречащих здравому смыслу, — которые почти наверняка будут признаны ошибочными. Один тот факт, что о них пишут, делает их неверными. Они не оказались бы в газетах, если бы не отличались от того, что думают все остальные. Существует противоречие между тем, как работают новости, и тем, как работает наука.

— Насколько вы разделяете идею о мудрости масс?

— Мудрость масс — это здорово, если массу составляют люди компетентные. Ужасно, когда эти люди — жертвы необъективных источников информации. Недавно проходили опросы населения Великобритании, в которых у респондентов спрашивали, какой процент населения страны исповедует ислам, а какой процент ходит голосовать. Ответы были совершенно неправильными, люди вообще даже близко не попадали — все потому, что их просто дезориентировали. В данном случае я не доверяю ни на йоту мудрости масс.

Как бы то ни было, эксперименты, основанные на этой идее, работают поразительно хорошо. 120 лет назад на ярмарке, например, толпа весьма опытных мясников пыталась определить вес быка, прежде чем забить его. У них это отлично получалось. Теперь у нас неплохо получается оценить количество бобов в кувшине, основываясь на мудрости толпы. Это объясняется тем, что люди судят о чем-то, в чем имеют практический опыт. Так что я верю в эту идею, при условии, что масса адекватно информирована.

— В каком бы мы жили мире, если бы все понимали риск в математическом плане?

— Это был бы настоящий ужас! Все было бы безнадежно, поскольку каждый, прежде чем перейти улицу, сидел бы и высчитывал часами вероятность попасть под машину. Поэтому я не придерживаюсь той точки зрения, что человек должен быть рационален непременно во всем. В большинстве случаев мы должны пользоваться внутренним чутьем, опытом и искать кратчайший путь для решения проблемы, надеясь, что все будет хорошо. Но в определенных обстоятельствах — например, когда вы принимаете важные решения в своей жизни или когда правительства принимают решения от вашего лица — я очень сильно надеюсь, что вы найдете пару минут, чтобы немножко обдумать последствия своего выбора. Всегда будут разногласия и субъективные точки зрения, однако аналитический подход — действительно ценная вещь в определенных ситуациях — например, связанных со здоровьем или финансами. Но не всегда!

— Тогда почему в своей новой книге «Хроники Нормы» вы предлагаете представлять жизнь именно в таком ключе?

— Мы знакомим читателя с персонажем по имени Норма, которая старается жить, просчитывая все математически. Но она обречена. Старая добрая Норма получает один удар судьбы за другим, пока не приходит к выводу, что она просто не может справиться с этим, все эти шансы и возможности, которые она высчитала, просто не существуют.

Вероятность того, что со мной что-то случится, крайне мала. С этим можно поспорить только основываясь на каком-то знании, которое не является данностью. Мы неизбежно используем свои приблизительные оценки, что не является точным научным инструментом.

— Еще вы разработали теорию микрожизней.

— Я, конечно, себе противоречу — поскольку, с одной стороны, утверждаю, что применять математику ко всему бессмысленно, но с другой, — пробую это делать. Можно по-прежнему использовать весьма приблизительные оценки вероятности каких-то действий, и меня это очень интересует. Идея с микрожизнями — это попытка сообщить на интуитивном уровне, какие последствия имеет тот или иной стиль жизни. Алкоголизм, курение, спорт, диета, загрязнение окружающей среды — вот, что чаще всего упоминают люди в качестве факторов, влияющих на продолжительность жизни. Люди хотят понять, что это на самом деле значит. Таким образом, мы взяли за среднюю продолжительность жизни 57 лет, то есть 1,5 миллиона часов. Конечно, кто-то может заработать себе лишних часов, а кто-то потерять их, зависит от образа жизни. Если вы выкуриваете 20 сигарет в день, то это занимает около 5 часов.

«Я уверен, что эти два рукопожатия связывают меня с миллионом людей, с которыми я, правда, вряд ли заговорю, потому что я занудный англичанин. Так что вряд ли я нарвусь на такое совпадение. Еще, конечно, часты случаи, когда встречаешь друга в совершенно неожиданном месте. Мне, однако, больше всего нравятся истории с пропавшими вещами, когда, к примеру, что-то теряется, а потом находится через 40 лет».

Идея в том, что за день мы проживаем 48 микрожизней. Две сигареты приводят к потере одной. Если мы выпиваем один алкогольный напиток один раз в день и на этом останавливаемся, то зарабатываем себе дополнительную микрожизнь. В противном случае мы последовательно их теряем, каждая новая порция алкоголя отнимает 15 минут жизни. Существует неплохая диета: пять фруктов и овощей в день прибавляют нам два часа жизни. 20 минут физической нагрузки дадут нам 2 микрожизни. Кстати безработица тоже отнимает много микрожизней.

— Есть какая-то деятельность с нулевым процентом риска?

— Нет. Даже если ты лежишь в постели, есть 1 шанс на миллион, что тебя убьет упавший астероид. Шанс, конечно, невелик, но он показывает, что абсолютно безопасных вещей не существует. Кстати, с кровати и упасть еще можно.

— А 100% риска?

— Недавно я занимался скайдайвингом. Прежде, чем выпрыгнуть из самолета, один мужчина, член нашей команды, сказал: «Технически, когда ты покидаешь самолет — ты уже мертв, если только не случится что-то, что помешает твоему падению». Я подумал тогда, что это интересный взгляд на вещи!

— То есть вы были воплощением кота Шредингера.

— Именно! Я тогда подумал, как сильно мы полагаемся на технологию. Это как-то на меня отрезвляюще подействовало.

— Вы играете в лотерею?

— Нет, это безнадежно. Это чистая случайность. Я не делаю ставок, но меня очаровывает этот процесс. Просто я терпеть не могу проигрывать. Я работал как-то над системой, способной предугадывать результаты футбольных матчей, многие мои коллеги заняты в индустрии азартных игр. Однако сейчас это все довольно сложно, поскольку люди, делающие ставки, тоже пользуются математическими моделями.

— Некоторые ваши работы описывают случаи совпадений, произошедшие с обычными людьми. Вас люди часто беспокоят своими рассказами?

— Беспокоят? Ну что вы, я нахожу эти случаи замечательными. У меня есть вебсайт, где можно оставить свою историю. Классический случай, это когда проходишь мимо телефонной будки на улице, раздается звонок, ты отвечаешь, и оказывается, что звонят именно тебе! Мы старались математически просчитать вероятность того, что это может случиться. Вообще-то, это в реальности произошло со мной на прошлой неделе: человек, который пытался мне позвонить, случайно набрал нашего общего знакомого, который в это время проходил мимо меня на улице! Ну не совсем то же самое, конечно, но в целом, я вообще перестаю потихоньку верить в случайности.

Я уверен, что эти два рукопожатия связывают меня с миллионом людей, с которыми я, правда, вряд ли заговорю, потому что я занудный англичанин. Так что вряд ли я нарвусь на такое совпадение. Еще, конечно, часты случаи, когда встречаешь друга в совершенно неожиданном месте. Мне, однако, больше всего нравятся истории с пропавшими вещами, когда, к примеру, что-то теряется, а потом находится через 40 лет.

— Вы известны как сторонник Байесовской интерпретации понятия вероятности. Вы не могли бы пояснить, что это означает и насколько это важно?

Байесовская вероятность противопоставляется частотной, в которой вероятность определяется относительной частотой появления случайного события при достаточно длительных наблюдениях. По Байесу вероятность определяется как степень уверенности в истинности суждения.

— Байесовская интерпретация — это своеобразный взгляд на теорию вероятности — я отношу себя к радикальному крылу, к субъективному. То есть, мы рассуждаем о чем-то исходя из наших знаний и оценок. Когда мы говорим, что, подбросив монету, вероятность выпадения орла или решки 50 на 50, — это лишь допущение. Если бы я всю жизнь посвятил подбрасыванию монеты, мы бы увидели, что ровно 50 на 50 не получится, поскольку монета может быть не столь симметрична. Большинству людей вполне достаточно знать, что вероятность 50 на 50.

Если же речь идет о других вещах — например, возможности изменения климата, вероятности того, что я доживу до ста лет, и так далее, то это все существует как составная часть наших знаний. Для разных людей важны разные вероятности. Мы должны говорить о вероятности того, что случится именно со мной. Для математики нет никакой разницы, в каком ключе вы интерпретируете эту вероятность, но весь ее смысл в том, на что она влияет и к чему может быть применима. То, что называется классической вероятностью (то есть когда мы делаем что-то энное количество раз и просчитываем вероятность того или иного результата), не может быть применимо к аспектам вывода, к примеру, вероятности совершения преступления, вероятности каких-то исторических событий. Классическая версия здесь не применима, а вот интерпретация Байеса — да.

Я могу совершенно спокойно рассуждать о том, что кто-то вероятно совершит убийство или что у меня найдут какую-то болезнь. Как бы то ни было, случай здесь ни при чем. Я могу говорить об этой вероятности или о вероятности того, что какой-то спортсмен принимает допинг. Я не знаю так ли это или нет, но Байесовский метод дает нам дополнительные инструменты. Такая интерпретация расширяет рамки того, что можно делать со статистикой. Например, фильтрация спама — отличный пример. Спам-фильтр просчитывает вероятность того, является или нет полученное письмо спамом, и если вероятность достаточно высока, то оно отправляется в соответствующую папку.

— То есть роботы просчитывают риски так, как это предлагаете вы?

— Искуственный интеллект, имея дело с неизвестностью, полностью основан на этом. Робот, осваивающийся в пространстве, использует байесовский метод для вычисления вероятностей того, что должно быть сделано. Это воплощение рационального способа принятия решений. Но это одновременно и самое большое ограничение и проблема.

— Такое объяснение влечет за собой вывод, что каждый человек понимает риск по-своему.

— У каждого своя модель мироустройства, что, как сказали бы антропологи, обусловлено племенными характеристиками, культурой, окружением. Мы воспринимаем информацию, которая помогает понять, как устроен мир.

«Даже если ты лежишь в постели, есть 1 шанс на миллион, что тебя убьет упавший астероид. Шанс, конечно, невелик, но он показывает, что абсолютно безопасных вещей не существует. Кстати, с кровати и упасть еще можно».

Однако это не значит, что любая информация может что-то изменить. Она должна происходить из источника, которому мы доверяем, от людей, которые, как нам кажется, разделяют наши ценности. Здесь роль антропологии и психологии крайне важна. Так устроен человек. Проблема в том, что нами пытаются манипулировать и создать совершенно необъективное представление о мире.

— Ваше официальное академическое звание с 2007 года — профессор общественного понимания рисков. Что это вообще значит?

— Эта степень была учреждена Уинтоновским благотворительным фондом, поскольку правительство отказалось финансировать этот проект. А вообще я статистик и базируюсь на кафедре математики в Кембридже. Я вовлечен в целый ряд процессов, основная цель которых — улучшить понимание в обществе и медиа таких понятий, как «риск» и «вероятность». Я заинтересован в том, как люди реагируют на то, что они не знают, что может случиться. Мы не уверены в будущем, в науке: как эта неизбежная неуверенность отражается на решениях, которые мы принимаем и на понимании мира в целом?

Так что у меня довольно много работы. Мы работаем в сфере образования: ходим по школам и разговариваем с учениками — самым юным из которых 12 лет. Кроме того, я работаю над рекомендациями для министерства образования и рассказываю, как стоило бы преподавать теорию вероятности в школе. Полагаю, это очень важная, но крайне сложная материя. Еще я сотрудничаю с агентствами, которые работают с общественным мнением: здесь речь идет уже о рисках, связанных со здоровьем, возможных плюсах и минусах медобследований — например, я разрабатывал новые листовки для пациентов, в которых говорится о раке груди и кишечника. Помимо этого я сотрудничал с Гидрометцентром, давал советы о том, как подавать прогнозы, в которых вы не уверены; с агентством по защите окружающей среды, как говорить о рисках наводнения и о изменении климата; с Банком Англии о том, как сообщать о неточных экономических прогнозах. Когда кому-нибудь случается недоумевать по поводу того, что происходит, я пытаюсь подсказать наиболее правильный и прозрачный способ передать эту неуверенность.