Состояние культуры и научный прогресс определяют восприятие времени человеком: аграрный культ породил мифологическую модель, согласно которой все повторяется по кругу, с развитием христианства человечество стало воспринимать время как драму, а открытие Второго закона термодинамики породило метафору стрелы. T&P поговорили с философом Вадимом Рудневым о том, почему время реальности и время текста двигаются в противоположном направлении, какая существует альтернатива стреле времени и почему Бог является культурной необходимостью.

— Что такое энтропия? Что такое информация? И почему время реальности и время текста двигаются в противоположном направлении?

— Где-то в 20-х годах XIX века был сформулирован Второй закон термодинамики. Он гласит, что есть величина, которая представляет собой уровень равновероятности системы, уровень хаоса, и эта величина в замкнутых системах с необратимостью увеличивается. Что это может означать на практике? Если в физической реальности произведено некое действие, то это означает, что его последствия необратимы. То есть, например, если вы пьете кофе и налили в него сливки, то кофе и сливки после этого уже никогда не разделятся.

На самом деле, это не совсем так. Людвиг Больцман, физик второй половины XIX века, в своих лекциях по теории газов переформулировал этот закон на вероятностном языке: сливки и кофе могут разделиться, но это очень маловероятно. Как он писал, вероятность этого равна тому, что в один момент все жители города покончат с собой. Самое печальное, что после того, как его концепция была подвергнута жестокой критике, он сам покончил с собой.

В середине XX века немецкий философ Ганс Рехенбах, один из участников Венского кружка, сформулировал следующее утверждение: необратимость естественнонаучного времени, или анизотропность, соответствует протеканию термодинамических процессов. То есть то, что время с точки зрения естественно-научной физики течет из прошлого в будущее, соответствует тому, что энтропия может только увеличиваться.

«Для меня как для лингвиста очень важно, что слова «начало» и «конец» одного корня. «Ко» — это приставка, а «нец» и «нач» — можно показать при помощи определенных законов фонетических изменений, что это один корень. А почему? А потому что эта стрела времени замыкается на саму себя. И там, где конец, там на самом деле начало».

Теперь что такое информация? Информация — это сущность, которая по абсолютной величине равна энтропии, но противоположна ей по вектору. Когда что-то происходит в реальности, и время движется в положительную сторону, то есть в сторону увеличения энтропии, то происходит антиинформативный процесс — нечто разрушается, распадается, превращается в равновероятный хаос. В концепции Юрия Михайловича Лотмана это соответствует тому, что он называл предсказуемостью, то есть когда есть некие процессы, которые мы можем примерно с равной вероятностью предсказать, то это как раз и есть отсутствие информации.

Логика моя была такая. Если в реальности, как ее понимали в XIX веке, энтропия увеличивается, в соответствии со вторым началом термодинамики (во всяком случае она имеет склонность увеличиваться), то в тексте, то есть в том, что используется как знаковая система, как речевая деятельность, как любое оперирование со знаками, происходит исчерпание энтропии. Это кажется таким странным софизмом, потому что мы привыкли представлять время в виде чего-то пространственного, мы привыкли представлять его в виде прямого луча, в виде стрелы.

— Откуда взялась эта метафора? Она была всегда?

— Стрела времени — это метафора Артура Эдингтона, одного из популяризаторов общей теории относительности. Но никто не доказал, что время — это действительно нечто похожее на стрелу. Слово «направление» применительно ко времени имеет некий метафорический смысл. Поэтому положительное направление, отрицательное направление — мы можем представить это себе просто как переменный ток: горит — не горит — горит — не горит. И на самом деле в том, что мы называем культурой, происходит именно это: мы одновременно живем в режиме увеличения энтропии, то есть мы движемся к смерти, но одновременно, поскольку мы что-то друг другу говорим, пытаемся друг друга понять, пытаемся что-то друг другу сообщить, мы пытаемся обобщить в каких-то абстрактных системах наши идеи, все это ведет к некоему исчерпанию энтропии в мире.

Идея бессмертия, как она заложена в культуре, заключается в том, чтобы все время при помощи возрастания непредсказуемой и интересной информации эту энтропию глушить. То есть, как сказал Морис Николл, ученик Гурджиева, Успенского и Юнга, — для того, чтобы достичь некоторого культурного бессмертия, нужно жить против жизни. Чем менее человек физиологичен, тем более он настроен на исчерпание энтропии и увеличение информации.

На самом деле, это очень сложный вопрос. С одной стороны, человек не хочет умирать: «Все умрут, а я останусь». С другой стороны, по Гегелю, осознание своей смерти свойственно только одному виду на Земле, а именно — человеку. Более того, Гегель писал в «Феноменологии духа», а Александр Кожев подчеркивал в своих лекциях, человек должен идею смерти не просто понять, но и принять. Но я в своих последних размышлениях отказываюсь принимать идею смерти. И я считаю, что мы должны все-таки двигаться в информативном режиме по направлению к преодолению энтропии.

— Это сложно не только представить, но и сформулировать — движение в противоположных направлениях текста и реальности. Какую бы вы метафору использовали для описания течения времени?

— Давайте тогда подойдем к делу с другой стороны. Я всю весну и часть лета писал книгу «Новая модель времени». Что такое новая модель времени? Это синтез четырех существующих моделей времени.

Первая модель времени — мифологическая. Она представляет собой вовсе не стрелу, она представляет собой круг. Это значит, в сущности говоря, что после смерти человек воскресает. И жизнь его начинается сначала. Таким природным обоснованием и первоначалом такого подхода к времени является представление об аграрном культе. Как написано в Евангелии от Иоанна: «Истинно, истинно говорю, что если падшее в землю зерно не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода». То есть сама возможность смерти подразумевает дальнейшее возрождение. Отсюда, видимо, в большинстве религий культ умирающего и воскресающего Бога. Это прежде всего Дионис — культ, который воспроизводился в мистериях, и это наш Иисус Христос. Тут сразу вспоминается роман «Мастер и Маргарита», когда Михаил Александрович Берлиоз с ученым видом объяснял Ивану Бездомному, почему Бога нет: «Нет ни одной восточной религии, — говорил Берлиоз, — в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет Бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор…» То есть, по его примитивной логике, совершенно нечему удивляться: христиане придумали такой миф, потому что это универсальный миф о том, что каждая сущность имеет свой конец, который превращается в начало.

Для меня, как для лингвиста, очень важно, что слова «начало» и «конец» одного корня. «Ко» — это как бы некая приставка, «нец»-«нач» — можно показать при помощи определенных законов фонетических изменений, что это один корень. А почему? А потому что эта стрела времени замыкается на саму себя. И там, где конец, там на самом деле начало.

— Вторая модель связана с христианством.

— Да. Вторую модель я называю эсхатологической, она развивается активно около 2 000 лет. То есть с того времени, когда начал проповедовать Иисус. Впервые об этом всерьез заговорил Святой Августин в книге «О граде Божием» и в книге «Исповеди». Его идея заключается в том, что вся история человечества с момента творения человека представляет собой драму. Здесь мы возвращаемся, и не случайно, к тому, с чего мы начали. Вся история реальности, с точки зрения Августина, представляет собой текст. И поэтому неслучайно Юрий Михайлович Лотман называл Августина основателем семиотики.

«Согласно эсхатологической модели времени, время является драмой, текстом и все, что происходит, предопределено с самого начала. Потому что, когда мы раскрываем любой текст, роман или теорию относительности, можно ведь заглянуть на последнюю страницу — все уже написано. Как говорил Дмитрий Александрович Пригов, все, что написано, написано на небесах. И в этом смысле получается, что если мы придерживаемся эсхатологической модели времени, то жить и действовать вообще бессмысленно».

Как всякая драма, историческая драма имеет свое начало, свою кульминацию и свою развязку. Экспозиция, скажем так, исторической драмы — творение, когда Бог создал людей. Ее завязкой стало грехопадение. Тот же Морис Николл, человек, которого я считаю своим заочным учителем, он говорил, что в любом священном писании, будь то еврейское, христианское, мусульманское, ни одно слово, ни одно предложение нельзя понимать буквально. И поэтому будем делать оговорку, будем принимать это во внимание. Тем не менее, почему в Ветхом завете именно грехопадение стало завязкой исторической драмы? Потому что грехопадение означает начало течения времени. До грехопадения никакого времени не было, потому что не было идеи смерти. Рай — это ахронное место, там времени вообще нет, там все происходит в вечности, то есть в нашем физическом смысле — не происходит вообще.

Что произошло во время грехопадения? Какая в сущности там была история? Бог сказал: «Со всех плодов ешьте, а с древа познания Добра и Зла ни в коем случае!» И было некое животное — Змей, которое сказало: «Попробуйте». Что произошло, когда они откусили этих плодов? Мы их потом стали называть яблоками, по аналогии с яблоком Ньютона, Елены Троянской и так далее. Они увидели, что они нагие. Произошло некое разделение в смысле Делеза, или различение, в смысле Деррида. То есть, в сущности, они поняли, что они неполны.

Чтобы понять, что что-то меняется и время течет, нужно понять, что человек не является некой полнотой, что другой человек — это тоже некая целостность, которая, на самом деле, таковой целостностью не является. То есть существует Другой, и этот Другой за тобой следит и наблюдает, и он не такой, как ты, и в его шкуру влезть очень трудно. Невозможно или очень трудно понять, что он думает, и для того, чтобы понять, что он думает, необходима такая штука, как человеческий язык. Я думаю, что до грехопадения у первых людей языка не было, потому что не о чем было говорить. Язык нужен тогда, когда что-то не в порядке. И я думаю, что это познание добра и зла, познание, что хорошо и что плохо, это различение или разделение и есть обретение языка.

А что такое обретение человеческого языка? Самое важное в человеческом языке, что слова не похожи на то, что они означают: что слово «телефон» не похоже на телефон, что слово «стаканчик» не похоже на стаканчик. В 1997 году английский психиатр Тимоти Кроу написал статью «Является ли шизофрения платой за использование человеком конвенционального языка?» Смысл ее в том, что в тот момент, когда произошло расподобление означающего и означаемого, произошла поломка, генная мутация, и в человека попал некий шизофренический ген, который, в сущности, сделал человека не похожим на все другие виды. То есть человек разумный — это одновременно человек безумный. Потому что, когда человек пользуется словами, которые не похожи на то, что они означают, это, в общем, и означает раскол, это означает нечто шизофреническое. Именно в такой парадоксальной форме и зародилось человеческое мышление, зародился человек. Именно это вложил в человека змей-дьявол.

То есть, в сущности, это персонаж, который дал людям знание о том, что они разные. И эта разность, разность потенциалов, если переходить на язык физики, является тем, что сдвинуло с мертвой точки эту райскую ахронность. И поскольку люди поняли, что они разные, то значит — не целостные. Раз не целостные, то значит ущербные. Раз ущербные, то они когда-нибудь закончатся. Именно в этот момент появилась идея смерти. Это была завязка поступательной модели времени, которая называется эсхатологической. Человек понял, что он смертный. Бог в наказание за то, что они его не послушались, сказал: «Теперь вы будете рожать в муках детей и будете сами умирать».

Возвращаясь к идеям Блаженного Августина. Что, собственно говоря, произошло дальше, что было развязкой этой исторической драмы? Развязкой была история Иисуса Христа. Произошла странная, парадоксальная вещь. Бог послал своего Сына для того, чтобы Он нас спас. В сущности это означает, что Он показал, что смерти нельзя бояться, потому что ее на самом деле нет. Честно говоря, эта формула меня совершенно не удовлетворяет. Я согласен с Ницше, что Христос был единственным христианином и что потом все пошло совершенно вразнос. Он сказал примерно следующее: «То, что вам раньше казалось правильным, то, что завещал Ветхий завет и пророки, что надо просто делать, как велят, то есть автоматическое повторение правил и норм — это еще не означает быть человеком».

Для того, чтобы быть человеком, нужно произвести с собой то, что в Новом завете названо словом «метанойя». Этот термин означает не покаяние, он означает изменение ума. То есть, в сущности, это переход на другой психологический уровень, это переход на уровень того, что Гуджиев называет самовоспоминанием. Это самая простая и самая сложная вещь на свете. Нужно помнить все время себя. Это очень трудно объяснить. Самая простая метафора, то, что я знаю от Николла, это то, что нужно жить против жизни. То есть нужно жить в информативном направлении времени. Нужно не подчиняться своей физиологии. Нужно все время помнить, что ты принадлежишь к какой-то культурной общности. Если мыслить в терминах психоанализа, то у каждого из нас есть малое зеркало — индивидуальное бессознательное, и большое зеркало — коллективное бессознательное, и мы все время смотримся в них, и из одного черпаем другое.

«Самое важное в человеческом языке, что слова не похожи на то, что они означают, что слово «телефон» не похоже на телефон, что слово «стаканчик» не похоже на стаканчик. В 1997 году английский психиатр Тимоти Кроу написал статью «Является ли шизофрения платой за использование человеком конвенционального языка?» Смысл ее в том, что в тот момент, когда произошло расподобление означающего и означаемого, произошла поломка, генная мутация, и в человека попал некий шизофренический ген, который, в сущности, сделал человека не похожим на все другие виды. То есть человек разумный — это одновременно человек безумный».

Согласно эсхатологической модели времени, время является драмой, текстом и все, что происходит, предопределено с самого начала. Потому что, когда мы раскрываем любой текст, роман или теорию относительности, можно ведь заглянуть на последнюю страницу — все уже написано. Как говорил Дмитрий Александрович Пригов, все, что написано, написано на небесах. И в этом смысле получается, что если мы придерживаемся эсхатологической модели времени, то жить и действовать вообще бессмысленно. А зачем? Если все уже произошло и так. В этом смысле и смерти бояться нечего. А какой смысл ее боятся, если книга моей жизни уже написана?

— А когда появилась третья модель?

— По-моему, это 1827 год, Сади Карно, французский инженер, написал книгу «Размышления о движущей силе огня». В этой книге было сформулировано второе начало термодинамики. Что было получено в результате открытия второго начала термодинамики? Никакого бессмертия нет. Все мы к чертовой матери помрем — надеяться не на что. Появляется позитивизм, который пришел на смену романтизму.

В той системе, которая появилась после второго начала термодинамики, люди осознали смерть. Я, к сожалению, не владею до такой степени историей физики, чтобы понять, что происходило в этой дисциплине, почему этот новый закон был открыт именно тогда. Но в плане истории культуры мне совершенно ясно, что человеку надоело чувствовать себя бессмертным. Потому что бессмертие — это такая вещь, от которой очень устают. Но и атеистом быть очень трудно, надо большое мужество, чтобы человек культуры стал атеистом и сказал: «Я не знаю, что такое Бог, на самом деле мы все умрем», и надо иметь мужество принять смерть, как сказал Гегель.

Но почему произошел кризис романтизма? Произошло то, что человек попытался встать на гибельный путь. Возможно, мы этот путь придумали потом, задним числом, как говорил Фрейд. Это наиболее подробно описал Жижек в книге «Возвышенный объект идеологии». Человек стал говорить, что пусть даже он умрет, но пока он жив, он хозяин всему. Эта установка, интенция, которая свойственна тому очень недолгому периоду, когда господствовала энтропийная модель времени. Условно говоря, с 40-х годов XIX века в течение 50 лет человек продержался этого состоянии квазипозитивизма.

Но что значит — второе начало термодинамики? Что значит — время движется в необратимом направлении? Ведь, на самом деле, Ганс Рейхенбах говорил совершенно не об этом. Он говорил о том, что лишь большинство термодинамических процессов, ансамбль термодинамических процессов представляет собой в плане энтропии временную анизотропность. Потому что самое главное, что никаких замкнутых систем не существует. Что такое замкнутая система? Это полная абстракция. И вообще, эта так называемая физика — это полная абстракция, совершенно не соответствующая здравому смыслу.

У нас был семинар Профессональной психотерапевтической лиги (по второй специальности я психолог), мы разбирали Первый закон Ньютона: тело находится в покое или движется прямолинейно, пока на него не действует никакая сила. Но это же абсурд! Что значит находится в покое или движется прямолинейно? Либо оно находится в покое, либо оно движется. Я этого не понимаю. И мы пришли к выводу, что этот закон — схизис, следствие шизофрении Ньютона. Это, кстати, было зафиксировано в документах, он был полностью безумен. То есть мы живем по физике с точки зрения человека, который был сумасшедшим. И это так и есть.

И второе начало термодинамики тоже совершенно ничему не соответствует. Эйнштейн говорил, что мир одновременно конечен и бесконечен и доказать ни того, ни другого нельзя. Полный абсурд! И это было очень быстро понято уже в конце XIX века. То есть произошло два разветвления квазипозивитистской мысли, которые я называю реэсхатологизацией и ремифологизацией. То есть, соответственно, возврат к более надежным, старым и мобильным концепциям времени. Например, Тейяр де Шарден, будучи одновременно биологом и теологом, синтезировал креационизм и дарвинизм. Он говорил, что человечество движется к определенной цели, и что этой целью является так называемая точка Омега, которая представит собой не конец человечества, а начало. То есть мы придем к такому состоянию вещей, когда уже не будет отдельных людей, а будет некое общее человечество. Если перефразировать это на современном языке, будет некий огромный интернет, который представит собой культуру будущего.

«Человек в измененном состоянии сознания, наиболее простым эквивалентом которого являются сновидения, может передвигаться по времени, как по пространству. Наиболее важное открытие Джона Уильяма Данна состоит в том, что время многомерно, и оно настолько многомерно, сколько есть наблюдателей».

Ремифологизация — процесс более простой, он начался прямо сразу в начале XIX века, что выразилось, в частности, в таком направлении, как неомифологизм. Неомифологизм — это термин, который был впервые употреблен замечательным российским ученым Елеазаром Моисеевичем Мелетинским в книге «Поэтика мифа», которая вышла, когда я учился на первом курсе, в 75-м году. Неомифологизмом он называет такие культурные построения, которые, в частности, выражены у Джойса. Мы имеем некую историю передвижений Леопольда Блума, когда он встречаются со Стивеном Дедалом, и вся эта история накладывается на странствия Одиссея. И странствия Одиссея являются неким декодирующим устройством, в соответствии с которым эта простая, обыденная история приобретает значение какого-то вселенского масштаба.

— Осталась последняя, четвертая модель времени.

— Последняя известная мне модель времени в культуре — это модель времени Джона Уильяма Данна. Он жил в начале XX века и опубликовал четыре книги. Первая вышла в 1920 году, она называется «Эксперимент со временем» (она есть в русском переводе), вторая вышла в 1930-м, она называется «Серийный универсум», потом «Новое бессмертие» и последняя книга называется «Ничто не умирает». Что он предложил? Все началось с того, что он стал замечать, что некоторые его сновидения сбываются. Но это было всегда, всегда говорили, что есть пророческие сны, начиная с Ветхого Завета: фараону приснилось 7 тучных коров, 7 худых коров… И всегда были толкования сновидений. И он стал их отслеживать и пришел к следующему выводу: человек в измененном состоянии сознания, наиболее простым эквивалентом которого являются сновидения, может передвигаться по времени, как по пространству. Наиболее важное открытие Джона Уильяма Данна состоит в том, что время многомерно, и оно настолько многомерно, сколько есть наблюдателей.

Он приводит такую притчу. Некоего художника держали в сумасшедшем доме, справедливо или нет — неизвестно. Он бежал из сумасшедшего дома и решил написать на картине полную модель мироздания. Он вышел на открытую местность, поставил мольберт, встал перед ним и стал рисовать все, что видел. Он нарисовал картину, но ему казалось, что чего-то не хватает. Он долго думал, чего не хватает, и понял, что не хватает его самого, который рисует эту картину. Он попросил деревенского мальчишку позировать, отодвинул мольберт и стал рисовать себя, рисующего эту картину. То есть появилась некая серия: одно в другом, зеркало в зеркале. Когда он это нарисовал, то понял, что ему опять чего-то не хватает. Ему не хватало себя, рисующего себя, рисующего картину. Он опять отодвинул мольберт и нарисовал так. И так до бесконечности. И пределом этой бесконечности является опять-таки Бог, никуда от него не денешься. Можно в него верить, можно в него не верить. Но тем не менее, мы приходим к тому, что это некая культурная необходимость. Это может быть глупо, как угодно, но мы ничего с этим поделать не можем. То есть реальность, она слоиста или серийна, как говорит Данн. Этих временных хвостов столько, сколько есть наблюдателей. И поскольку во сне мы как бы наблюдаем сами за собой, поэтому эти измерения множатся.

И вторая притча — это уже то, что обнаружил я сам. Несмотря на то, что Данн в узкой научной среде был непопулярен (хотя я узнал это имя из книги по философии времени), он очень повлиял на гуманитарных мыслителей, в частности, на Борхеса. И у Борхеса есть даже эссе того времени «Джон Уильям Данн». Так вот у Борхеса есть очень странный, непопулярный рассказ, который называется «Другой». Он был опубликован один раз в очень маленькой книжке в 1983 году в «Библиотеке иностранной литературы» и с тех пор почему-то не переиздавался.

«Мы имеем некую историю передвижений Леопольда Блума, когда он встречаются со Стивеном Дедалом, и вся эта история накладывается на странствия Одиссея. И странствия Одиссея являются неким декодирующим устройством, в соответствии с которым эта простая, обыденная история приобретает значение какого-то вселенского масштаба».

Рассказ следующий. Старик Борхес сидит в парке и встречает какого-то молодого человека, который садится рядом. Борхес уже слепой. И он каким-то образом, по голосу юноши понимает, что это он сам в прошлом. Молодой Борхес поначалу ему не верит, говорит, что этого не может быть. Тогда Борхес начинает рассказывать ему про свою мать, про своих родственников и так далее. В конце-концов юноша все-таки ему верит, уходит и оставляет ему монетку. Но странно, что не происходит временного парадокса. В принципе, если следовать концепции стрелы времени, то старый Борхес должен помнить о том, как он встретил себя старого в молодости. Но для старого Борхеса было полной неожиданностью, когда он встретил себя молодого. Что же произошло? Я тогда считал и сейчас так же считаю, что можно это интерпретировать, только используя серийную концепцию времени Джона Уильяма Данна, которую Борхес знал и, видимо, бессознательно использовал.

Интерпретация очень простая. Молодой Борхес во сне, в измененном состоянии сознания перемещается в будущее и встречает там самого себя в старости, но когда он просыпается, он забывает свой сон, и поэтому, дожив до старости и встретив самого себя молодого, он не помнит, что когда-то, будучи молодым, он встретил себя в старости. Вот такая очень интересная и, по-моему, очень продуктивная модель времени.

— Она заключается в том, что можно передвигаться во времени как в пространстве?

— В измененном состоянии сознания. То есть если ты во сне, если ты безумный…

— Но это не иллюзия, не галлюцинации?

— Знаете, я недавно читал лекцию на эту тему. Ко мне подошла девушка и сказала: «Вы можете объяснить мне такой феномен? Я видела, как стрелки часов движутся назад». Я сказал: «Да, я могу объяснить этот феномен. Вы читали книгу Джона Уильяма Данна «Эксперимент со временем»?» Девушка сказала: «Нет, не читала». «А вы почитайте», — сказал я. Она записала и ушла. Ко мне сразу подошли мои ученики и сказали: «Ну, ты что, не понимаешь, она обдолбанная, она принимает наркоту». Я сказал: «А я все это воспринял всерьез и смог ей объяснить». Иллюзия это? А черт ее знает!