Сетевой теоретик и профессор Нью-Йоркского университета Клэй Ширки всю жизнь занимается исследованием идеи о том, как новые технологии и сетевые структуры придут на смену централизованным и институциональным структурам, которые ограничивают сами себя. В своем недавнем эссе он анализирует схожие тренды в развитии звукозаписывающей и образовательной индустрии. Ученый говорит о том, что так же, как рекорд-лейблы потеряли контроль на музыкальном рынке, университеты и колледжи лишатся монополии на распространение знаний.

15 лет назад исследовательская группа Института Фраунгофера анонсировала новый формат сжатия видеофайлов. Не такое уж и впечатляющее открытие, но работая над ним, ученые поняли, как можно сжимать звуковую дорожку. В результате появился Motion Picture Experts Group Format 1, Audio Layer III — формат, который мы знаем и любим под названием MP3.

В индустрии звукозаписи решили, что новый аудиоформат не станет серьезной угрозой — ведь качество записи важнее всего. Кто будет слушать MP3, когда в магазине можно купить CD-диск с гораздо более качественным звучанием? А затем появился Napster — первая пиринговая файлообменная сеть, в которой можно было скачивать музыку. Проект развивался с бешеной скоростью, но рекорд-лейблы быстро сообразили, что эту инициативу стоит прикрыть. Napster схлопнулся еще быстрее, чем стал популярным. Если бы успех этого объяснялся только бесплатным доступом к файлам, после его банкротства контроль над распространением музыки вернулся бы к записывающим компаниям. Но этого не случилось, вместо этого случились: Last.fm, iTunes, Pandora и Spotify. Даже Amazon начал продавать музыку в формате MP3.

Как же так вышло, что индустрия звукозаписи выиграла битву, но проиграла войну? Почему одержав полную победу над Napster, музыкальные фирмы не смогли вернуть себе контроль даже над легальными каналами распространения? Они разрушили организационную структуру Napster. Они обесценили сам бренд. Они объявили его инструменты вне закона. Единственное, что они не смогли уничтожить — это тип мышления, которое Napster изменил навсегда.

Идея, которую доносили рекорд-лейблы, выглядела примерно так: «Аланис Мориссетт только что записала три офигенные песни! Вы получите их, когда заплатите за десять посредственных, записанных вместе с ними». История Napster была принципиально другой: «Вам нужны только эти три песни? Хорошо. Только You Oughta Know? Без проблем. Все когда-либо созданные каверы на Blue Suede Shoes? Пожалуйста. Дело ваше».

Вначале люди, управляющие старой системой, не видят перемен. Когда они замечают их, им кажется, что эти перемены незначительны. Затем считают их сугубо локальными. Затем начинают думать, что это просто тренд. И в конце концов, понимают, что мир изменился в тот момент, когда они пытались это отрицать.

Люди в музыкальной индустрии вовсе не были глупыми. У них был тот же самый интернет, что и у всех остальных. Они просто не могли поверить, что их традиционная система продаж могла исчерпать себя. Однако именно это и произошло. Идея поездки в магазин за дисками внезапно стала очевидно провальной по сравнению с удобством покупки MP3-файлов.

Как только вы видите где-то эту механику, при которой новая история меняет представления людей о возможном и занимает место предыдущей такой истории, вы начинаете замечать ее повсюду. Вначале люди, управляющие старой системой, не видят перемен. Когда они замечают их, им кажется, что эти перемены незначительны. Затем считают их сугубо локальными. Затем начинают думать, что это просто тренд. И в конце концов, понимают, что мир изменился в тот момент, когда они пытались это отрицать.

Интересно наблюдать, как такое происходит с музыкой, книгами, газетами, телевидением, но самое захватывающее — видеть, как это разворачивается на рынке высшего образования. Сегодняшние MP3-файлы — это многочисленные онлайн-курсы, а сегодняшний Napster — это образовательный стартап Udacity.

У образовательной системы есть много преимуществ по сравнению с индустрией звукозаписи. Она децентрализована и зачастую работает на некоммерческой основе. В ней работают по-настоящему умные люди, которые знают историю и учатся у нее. Впрочем, вооруженные всеми этими инструментами, эти люди наверняка провалятся — так же, как и музыкальные бренды до этого. Большинство бесплатных онлайн-курсов представляет собой серию видеолекций с дополнительными материалами и тестами для оценки знаний. Пройти их может любой желающий, и таких желающих очень много по всему миру. Когда Стэнфорд организовал онлайн-курс «Введение в теорию искусственного интеллекта», на него подписались 160 000 потенциальных слушателей, из них 23 000 окончили его — число, невозможное для офлайн-аудитории. Один из лекторов курса, Себастьян Трун, заметил в своем интервью, что они с Питером Норвигом, вторым ведущим, «обучили теории искусственного интеллекта больше студентов, чем все другие профессора в мире вместе взятые». Увидев результаты, Трун уволился и основал Udacity — образовательный портал с доступными любому онлайн-курсами.

Масштабы этой затеи и похожих проектов — таких, как Coursera, P2PU и University of the People — заставили многих академиков начать беспокоиться о последствиях происходящего. Наиболее яростная критика на сегодня была опубликована в The New York Times Марком Эдмундсоном из Университета Вирджинии. Как и многие другие, он фокусируется на проблеме качества и задается вопросом, сможет ли онлайн-образование когда-либо соревноваться с классическим высшим. Эдмундсон рассказывает о методиках изучения гуманитарных наук в элитном университете и спрашивает: «Зачем кому-то записываться на онлайн-курс, когда он может получить прекрасное образование в Университете Вирджинии?».

Но кому в самом деле приходится выбирать? Возможно ли представить восемнадцатилетнего подростка, имеющего 250 000 долларов и 4 года свободного времени, который не знает, что выбрать: онлайн-курсы или престижную высшую школу? Студенты элитных университетов в ближайшем будущем не откажутся от возможности учиться. И вопрос не в том, какое образование лучше. Гораздо важнее увидеть, как выглядит образовательная система в целом.

Высшее образование страдает довольно неприятной формой болезни цен (ее еще называют болезнью цен Баумоля — по имени ученого, описавшего этот феномен). Это означает, что выгоднее использовать труд более низкооплачиваемого персонала, увеличивать количество покупателей на одного работника, выделять дотации или повышать цену.

Эдмундсон не такой уж и сумасшедший, чтобы говорить о прекрасном образовании во всех колледжах. Он написал, что «любой запоминающийся курс в университете немного похож на джазовую мелодию», никак не упомянув те, которые не запоминаются. Он убеждает нас, что «выдающиеся академические лекции могут создать подлинное интеллектуальное сообщество». Мне посчастливилось своими глазами увидеть тот тип образования, о котором говорит Эдмундсон: я провел четыре года в Йеле — поистине интеллектуальном сообществе, где даже ничем не примечательные предметы вели выдающиеся преподаватели. И знаете что? Эти лекции не были похожи на джазовые мелодии. Они не создавали подлинного интеллектуального сообщества. Это были всего лишь прекрасные лекции: мы приходили, слушали, делали заметки и уходили, готовые обсудить услышанное на семинарах. Вели ли те профессора еще и семинары? Конечно, нет, их проводили аспиранты. Кто знает, сколько они получали за это, но вряд ли их оклад составлял большой процент от профессорского жалованья. Масштабные лекции не были способом получения интеллектуального удовольствия, они были инструментом для снижения расходов на вводные курсы.

Высшее образование страдает довольно неприятной формой болезни цен (ее еще называют болезнью цен Баумоля — по имени ученого, описавшего этот феномен). Это означает, что выгоднее использовать труд более низкооплачиваемого персонала, увеличивать количество покупателей на одного работника, выделять дотации или повышать цену. Для живой музыки это означает найм менее талантливых музыкантов, продажу большего количества билетов на концерт, получение грантов и, конечно, повышение цен на билеты. Для колледжей то же самое означает больше аспирантов и стажеров, увеличение численности студентов на факультетах и расширение аудиторий, фандрайзинг и, конечно, рост стоимости образования.

Отличную работу о болезни цен в колледжах написали Роберт Арчибальд и Дэвид Фельдман. Ученые пришли к выводу, что возможные объяснения этого феномена применительно к университетам — студенты, которые ждут от колледжей все большего. Управленцы, ставящие свое самомнение выше потребностей школы — менее вероятны, чем довольно простое наблюдение: университетам нужно много высококвалифицированных кадров, людей, чьи доходы росли быстрее, чем инфляция в последние 30 лет.

Дешевые аспиранты позволяют колледжам снижать издержки на проведение семинаров, одновременно давая возможность производить лекции как искусство, с нуля, на месте, в режиме реального времени. Но в ту минуту, когда вы пытаетесь объяснить, почему все происходит именно так, сама установка начинает казаться немного странной.

Что было бы, если, преподавая в университете, вы могли задавать студентам чтение только тех книг, которые написали сами? Или просить их посмотреть только статьи, подготовленные вашими университетскими коллегами? Это смешно и немыслимо. У каждого колледжа есть огромная библиотека материалов для чтения и — крошечное собрание возможных лекций. Мы просим студентов читать лучшие работы — неважно, кто и где их создал, но при этом говорим слушать только лекции, которые штатные сотрудники одного колледжа могут предложить этим утром. Иногда вы попадаете в точку, где лучший профессор в мире читает лучшую в мире лекцию. Но чаще всего бывает не так. И единственное, что не дает этой системе выглядеть слишком уж странной — то, что у нас никогда не было хорошей площадки для публикации лекций.

В этом и есть огромная разница между музыкой и образованием. Начиная с цилиндров Эдисона и до Pandora и iPod, величайшие перемены в музыкальном потреблении касались не производства, а проигрывания. Прослушивание превосходного струнного квартета, играющего живую музыку в камерном зале, действительно дорого стоит согласно теории болезни цен. Но в то же самое время большинство сейчас слушает музыку именно в записи.

Гарвард, где мне посчастливилось читать лекции пару лет назад, по всеобщему убеждению лучший университет Америки, и это в самом деле выдающееся место. Фонд пожертвований университета, 31 миллиард долларов — более чем в 300 раз выше медианы по американским колледжам.Только один университет из пяти вообще имеет такой фонд. Гарвард, кроме того, обучает только около десятой процента из примерно 18 миллионов студентов, поступивших в высшие школы в заданный год. Любое предложение, начатое с «давайте возьмем, к примеру, Гарвард» должно быть остановлено словами «нет, давайте не будем».

Феномен элитных учебных заведений коснулся не только Гарварда. 50 самых престижных колледжей в списке US News and World Report обучает только около 3% из всех американских студентов. Полный список из 250 колледжей обучает менее 25%.

За пределами круга элитных университетов оставшиеся 75% американских студентов, около 13 миллионов человек, поступили в 4 000 колледжей, о которых мало кто даже слышал. Сельскохозяйственный колледж Абрахама Болдуина, Бриджерлендский колледж прикладных технологий, Лаборатория-институт мерчендайзинга — когда речь идет об образовании в США, они оказываются вне обсуждения, хотя, к примеру, государственный колледж Клэйтон выпустил столько же студентов, как и Гарвард.

Параметры, позволяющие университету подняться на верхушку списка вузов страны — низкий средний размер класса, соотношение числа преподавателей и студентов — означает, что любой университет, пытающийся создать рентабельное образование, будет перемещаться вниз списка. Вот почему так много самых первых открытых онлайн-курсов вышли из Гарварда, Стэнфорда и Массачуссетского технологического института. Как говорит Йан Богост, открытые онлайн-курсы — маркетинг для элитных высших школ.

За пределами круга элитных университетов оставшиеся 75% американских студентов, около 13 миллионов человек, поступили в 4 000 колледжей, о которых мало кто даже слышал. Сельскохозяйственный колледж Абрахама Болдуина, Бриджерлендский колледж прикладных технологий, Лаборатория-институт мерчендайзинга — когда речь идет об образовании в США, они оказываются вне обсуждения, хотя, к примеру, государственный колледж Клэйтон выпустил столько же студентов, как и Гарвард. Сэнт-Лео выпустил в два раза больше. А Городской Колледж Сан-Франциско принял столько абитуриентов, сколько вся Лига плюща вместе взятая. Именно в таких местах учится большинство студентов и их опыт — как раз то, чем университетская жизнь является для большинства.

Битвы вокруг открытых онлайн-курсов идут не из-за цены обучения. Большая часть из 4 000 университетов, о которых вы никогда не слышали, обеспечивает дорогое, но совершенно посредственное образование. Коммерческие школы — такие, как Технологический институт Иллинойса или Университет Феникса, принимают примерно одного студента из восьми, но именно на них приходится половина всех невозвратов кредитов на образование, и подавляющее большинство их студентов не могут защититься даже спустя 6 лет. Не кажется ли вам, что эта статистика демонстрирует более серьезные проблемы с системой образования, чем появившаяся у людей возможность узнать что-то новое об искусственном интеллекте бесплатно?

Онлайн-курсы дают возможность учиться тем, кто плохо вписывается в традиционную систему образования или полностью выброшен из нее. Точно так же, как появление граммофонов расширило аудиторию людей, у которых была возможность слушать симфонии, а персональные компьютеры расширили возможности людей, которые не трудились в крупных корпорациях. Эти ранние гаджеты сильно уступали дорогостоящим альтернативам, вроде билетов в концертный зал или корпоративных IT-систем, но постепенно, становясь все лучше и лучше, они изменили представления людей о возможном.

В США высшее образование всегда рассматривалось как единственный способ попасть прямиком в средний класс. Такая ситуация делает людей, не способных или не желающих учиться в университете, ее заложниками. И если некоторые из этих заложников придут к выводу, что существующая сейчас система просто плоха, то обучение перестанет быть привязано к получению степени точно так же, как песни перестали быть привязаны к CD-дискам. Если это произойдет, с Гарвардом будет все в порядке. С Йелем будет все в порядке, и со Стэнфордом, и с Дюком. А Колледж прикладных технологий Бриджлэнда? Возможно, у него будут проблемы. Университет Арканзаса? То же самое. Технологический институт Иллинойса, надежный производитель долгов по кредитам? Там-то точно все будет плохо.

Для людей, привыкших иметь дело с организациями, скрывающими свои слабые места, вначале все это выглядит пугающе. Но любой, кто видел, как открытые системы становятся лучше, или помнит, как представители Британники ругали Википедию, знает, что публичная критика делает открытые системы лучше.

Udacity и аналогичные порталы не претендуют на то, чтобы рассказывать историю о восемнадцатилетнем абитуриенте, через четыре года получившем степень бакалавра в отличном колледже. Историю, которая доступна небольшой группке американских студентов. Вместо этого они стараются ответить на новые вопросы — вопросы, которые академики даже не считают приемлемыми. Например, как нам выпустить 10 000 компетентных программистов по всему миру по стоимости слишком низкой, чтобы ее можно было измерить? Udacity может выжить или нет, но, как и в случае Napster, это не повлияет на судьбу самой истории. Обучить тысячи человек со всего мира одновременно, в одном классе и бесплатно — для традиционного академика это звучит как безумие.

Открытые системы открыты. Для людей, привыкших иметь дело с организациями, скрывающими свои слабые места, вначале все это выглядит пугающе. Но любой, кто видел, как открытые системы становятся лучше, или помнит, как представители Британники ругали Википедию, знает, что публичная критика делает открытые системы лучше. И как только вы представите тысячи людей, обучающихся в одном классе, станет понятно, что открытые курсы, даже в их зачаточном состоянии, способны повышать свое качество и совершенствовать аттестационную систему быстрее, чем традиционные университеты смогут снизить издержки или повысить количество поступающих.

Диапазон университетских девизов широк — от Veritatem Dilexi («Радуюсь истине») Брин-Мор Колледжа до «Где бизнес встречается с модой» Лаборатории-института мерчендайзинга. Но сегодня над многими из высших школ висит одна общая фраза — Quae Non Possunt Non Manent («Что не может продолжаться, оканчивается»). Цена обучения в колледжах ежегодно растет быстрее инфляции, в то время как отдача от затрат все ниже. Такое положение дел не может продолжаться, но никто из тех, кто находится в этой системе, не видит способа изменить модель, оставив при себе все ее бонусы и привилегии.

В академии мы каждый день говорим другим людям учиться у истории. Сейчас — наша очередь, и есть риск, что мы станем последними, кто узнал, что мир изменился, потому что мы не можем вообразить — правда не можем вообразить — что история, которую мы рассказываем о самих себе, может начать рушиться.