Создателя культовых комиксов Алана Мура в Великобритании называют одним из важнейших писателей последних 50 лет. В своей лекции под названием The Mindscape of Alan Moore он рассказывает о своих детских страхах, мрачной Англии, о постмодернистском деконструктивизме, нетерпимости западных культур, шаманских культах, эротических комиксах, магических ритуалах и Болотной твари.

Я родился в 1953 году в Нортгемптоне. Мое детство прошло в районе Берроуз, который считался самой старой и одновременно самой бедной частью города. В основном здесь жили деревенские семьи, которых свозили в города и ставили на конвейер промышленной революции, где им и суждено было закончить свои дни. Вокруг был мрачный черно-белый мир, в котором у меня не было особых перспектив. Единственным способом вырваться за пределы этого узкого мирка стало чтение мифов и ярких четырехцветных комиксов, в которых супергерои могли летать над крышами, становиться невидимыми и иметь неограниченные возможности. Эти истории были ключом, открывающим очень важную дверь в мир воображения, где я уже не был ограничен своим происхождением.

Я полюбил комиксы с того момента, как научился читать. Они, как и болезни, были неотъемлемой частью жизни рабочего класса. В британских комиксах — а я прочитал их почти все — героями в основном были дети простых трудяг, которых били родители или учителя; в то время тема избиений у английских авторов вообще была одной из самых популярных. В этих комиксах не было ничего экзотического, мир, который в них описывался, практически не отличался от моего собственного.

Когда мне было семь, я впервые купил американский комикс. Он был ярким, четырехцветным, и действие там происходило не в какой-то безымянной британской глубинке, а в больших городах вроде Нью-Йорка, которые казались мне экзотическими, как планета Марс. В нем описывался футуристический мир, где строятся огромные небоскребы, а наука проникает во все сферы жизни. И на этом фоне развивались истории ярких персонажей со способностями, выходящими далеко за пределы человеческих возможностей. Уже тогда я был очень увлечен мифами и сказками, где люди умели летать, становиться невидимыми, двигать горы или делать все те подвиги, которыми славятся боги и герои. Так что комиксы про американских супергероев стали для меня естественным развитием интересов. И теперь, вместо того чтобы постоянно перечитывать одни и те же мифы, я мог каждый месяц узнавать что-то новое про приключения Супермена или Флэша.

Я закончил начальную школу в своем родном районе и перешел в среднюю. Можете считать меня наивным, но только тогда я догадался о существовании среднего класса; до этого я думал, что существуют только бедняки, вроде нас, и королева. Мне и в голову не приходило, что между ней и нами есть еще много социальных слоев.

Это стало моей страстью. Сначала меня захватили сами персонажи, я хотел быть в курсе того, что с ними происходит каждый месяц. Но лет в двенадцать я наконец-то понял, что за всеми рисунками стоит писатель и иллюстратор, и меня стало гораздо больше интересовать, что происходит каждый месяц у авторов комиксов. Я стал разбираться в стилях художников, я научился видеть разницу между хорошей и плохой историей.

Я закончил начальную школу в своем родном районе и перешел в среднюю. Можете считать меня наивным, но только тогда я догадался о существовании среднего класса; до этого я думал, что существуют только бедняки, вроде нас, и королева. Мне и в голову не приходило, что между ней и нами есть еще много социальных слоев. Попав в среднюю школу, я понял, что из-за строгих вступительных экзаменов я здесь один из немногих представителей рабочего класса и что остальные дети получили более хорошее образование. В начальной школе я был звездой, лучшим учеником и старостой с зеленым эмалевым бейджем на груди и вдруг резко скатился до девятнадцатого места в классе. Это было огромным ударом по моему эго, которое к тому времени разрослось до невероятных размеров. Мне, наверное, до сих пор не удалось пережить это потрясение до конца.

К следующему семестру я был уже двадцать пятым в классе, а через два года опустился до предпоследнего места. В 17 лет меня выгнали из школы, я понял, что круг моих возможностей сужается. У директора, который занимался моим исключением, была ко мне личная неприязнь, он написал во все колледжи и школы, куда я мог подать заявление, чтобы меня ни в коем случае не принимали, так как я могу плохо повлиять на моральный облик других студентов. В одном из писем он даже назвал меня социопатом.

С работой тоже не ладилось. Везде требовались рекомендации из учебного заведения, а то, что мне давали в школе, нельзя было назвать рекомендациями, скорее это была их полная противоположность. Поэтому я мог получить работу только там, где всем было все равно, кого нанимать. Так я устроился на кожевенную фабрику в конце Бэдфорд Роуд в Нортгемптоне. Это было одно из самых мрачных мест, которые я видел. Мы приходили туда к 7:30 утра и таскали тяжелые овечьи шкуры из бочек с кровью, мочой, водой и экскрементами. Единственной нашей отдушиной был черный концлагерный юмор, когда мы, например, кидались друг в друга отрезанными бараньими яичками. Так мы пытались скрасить однообразие. А работа и правда была очень однообразной.

Через несколько недель меня выгнали за то, что я курил травку в столовой, и это, конечно, не лучшим образом сказалось на моей карьере. Я смог устроиться мойщиком туалетов в отеле и затем постепенно опускался все ниже, пока наконец не стал автором комиксов.

Бросить работу, чтобы заняться комиксами, было очень рискованным шагом, я действовал на удачу. Но все важное в нашей жизни: карьера, искусство, отношения — все начинается именно с таких поступков. Чтобы совершить их, надо избавиться от страха перед неудачей и от желания преуспеть. Потому что поступки, сделанные без таких страхов и желаний, самые честные.

Я полностью включился в работу в начале 80-х. С точки зрения политики это было темное время: большая часть либерально ориентированного мира с ужасом наблюдала за укреплением коалиции правого крыла под предводительством Рейгана и Тэтчер. В то же время с поднятием национального фронта на улицах Великобритании все больше распространялись проявления фашизма. В целом картина была безрадостной. И я решил, что смогу лучше всего описать мрачное настоящее, если перенесу его в будущее.

Чтобы идея фашизма выглядела убедительно, я искал символ, который бы убедил читателей, что речь идет именно о полицейском государстве. И в конце концов я решил, что на каждом углу будут висеть камеры, следящие за каждым шагом. Зрителям идея понравилась. Как и властям, — в конце 90-х годов на каждом углу стали вешать камеры слежения.

Эта идея не нова. Большинство научно-фантастических антиутопий на самом деле рассказывает не про будущее, а про те времена, когда они были написаны. И сценарий «V — значит вендетта» не был исключением. Он описывает 1997 год, то есть время, казавшееся на тот момент далеким будущим. Великобритания находится под властью фашистских коалиций, которым противостоит романтичный герой-анархист. Чтобы идея фашизма выглядела убедительно, я искал символ, который бы убедил читателей, что речь идет именно о полицейском государстве. И в конце концов я решил, что на каждом углу будут висеть камеры, следящие за каждым шагом. Мне кажется, что так бы в действительности и выглядел фашизм. Зрителям идея понравилась. Как и властям, — которые, видимо, тоже прочитали комикс. Потому что в конце 90-х годов на каждом углу стали вешать камеры слежения.

«Хранители» тоже появились на фоне мрачной политической обстановки 80-х. Холодная война достигла своего апогея, и угроза ядерного разрушения вдруг оказалась вполне реальной. «Хранители», построенные на клише, характерных для рассказов про супергероев, раскрывают тему власти и ответственности в мире, который становится все сложнее.

В «Хранителях» было не так много моментов, которые заметно перекликались с тем временем. Но для меня, пожалуй, еще важнее было рассказать историю, в которой мир не держится на причинно-следственных связях, а представляет собой огромный массив событий, происходящих одновременно и объединенных случайными или синхронными связями. И мне кажется, что если и было что-то, что откликнулось в сердцах читателей, так это именно та картина мира. Они поняли, что их мировоззрение не соответствовало всей сложности этого нового неясного и пугающего времени, в которое мы вступали. Если «Хранители» и дали людям что-то, так это новые возможности постичь окружающий мир и разобраться во взаимоотношениях между людьми в нем.

Работая над «Болотной тварью», которая была чем-то вроде комикса ужасов, я понял, что большой пользы не выйдет, если я буду все время пугать читателей. Нужно что-то другое, что разнообразит шаблонность страшной истории. Я подумал, что хорошо получится, если соединить выдуманных монстров: вервольфов, вампиров и зомби — с ужасами реальной жизни: расизмом, сексизмом, загрязнением воздуха и уничтожением окружающей среды. Благодаря фантастическому обрамлению социальные проблемы выглядят более эффектно. Ведь мало кто из нас по-настоящему боится вампиров. Мы живем в мире, который и так очень опасен, даже несмотря на отсутствие в нем ужасных сверхъестественных сил.

Один из номеров посвящался сексуальной жизни болотной твари. Я подумал, что если в каждом номере, из месяца в месяц, мы рассказываем о ее драках, то почему бы хоть один из них не посвятить сексу, который интересен ничуть не меньше. Книгу хорошо приняли, и это заставило меня серьезно задуматься о перспективах эротики. Я предпочитаю называть ее порнографией, потому как между двумя этими словами есть различия, и во многом они основаны на разнице в доходах аудитории.

В 90-е годы я познакомился с Мелиндой Гебби, и мы решили, что хотим работать над эротическими комиксами. Результатом нашего творчества стал комикс «Потерянные девочки». Действие «Потерянных девочек» разворачивается в Европе, если точнее — в Австрии, в 1913 году, когда мир был асексуален. Если энергия людей направлена не на секс, они начинают убивать друг друга. Энергия здоровой сексуальности, которая есть у большинства молодых людей, извращается стариками, у которых ее уже нет. И в результате весь этот сексуальный заряд отсылают на кораблях куда-нибудь во Фландрию, чтобы там он был перенаправлен на убийство таких же молодых людей.

На мой сороковой день рождения я решил, что быть человеком, переживающим кризис среднего возраста, — это слишком скучно и банально, гораздо интереснее, когда тебя считают безумным. Поэтому я провозгласил себя магом. К этому шло уже давно, и магия была логическим завершением моей писательской карьеры.

Среди нас не так много зомби, детективов, ковбоев и космонавтов, но о их жизни пишется бесчисленное количество книг. При этом у всех нас есть какое-то отношение к сексу, но единственная форма, в которой его можно обсуждать или изображать, считается презренным нелегальным видом искусства, в котором даже не существует своих стандартов. Именно от этого должны были вылечить общество «Потерянные девочки». Эротическая литература, повествующая только о сексе, может быть такой же красивой, полной смыслов и интересных персонажей, как и любая другая.

На мой сороковой день рождения я решил, что быть человеком, переживающим кризис среднего возраста, — это слишком скучно и банально, гораздо интереснее, когда тебя считают безумным. Поэтому я провозгласил себя магом. К этому шло уже давно, и магия была логическим завершением моей писательской карьеры.

Существует некая путаница в понимании того, что такое магия. Прояснить этот вопрос можно, если взглянуть на самые первые описания этого понятия, где древнейшие формы магии часто обозначаются словом «искусство». Я понимаю это в буквальном смысле и считаю, что магия — это искусство, проявляется ли она в форме текста, музыки, скульптуры или чего-то другого.

Искусство, как и магия, — это способ манипуляции с помощью символов (слов или изображений) для того, чтобы добиться изменений в сознании человека. Сам язык магии связан с литературой или искусством не меньше, чем со сверхъестественными силами. Например, книга заклинаний Гримуар — это не что иное, как необычный способ объяснить грамматику, а заклинания — это манипуляции с помощью слов, которые меняют сознание человека. Именно поэтому я считаю, что современные писатели или художники ближе всех к шаманам.

Я полагаю, что культуры произошли из культов. Изначально всеми ее аспектами, относящимися и к искусству, и к науке, занимались шаманы. Мне кажется очень трагичным то, что в современном мире магия опустилась до уровня дешевых развлечений и манипуляций. В настоящий момент люди, которые формируют нашу культуру с помощью шаманства, — это рекламщики. Но их магия направлена не на то, чтобы разбудить людей, а наоборот, на то, чтобы усыпить их, сделав более легким объектом для манипуляций. С помощью волшебного ящика — телевизора — и волшебных слов и мелодий они заставляют всех говорить одно и то же и думать одни и те же банальные вещи одновременно.

Во всех видах магии есть большой лингвистический пласт. Бардовская магическая традиция ставит певца так высоко, что его начинают бояться больше, чем мага. Маг может наложить проклятье. Из-за этого у вас искривятся руки или родится ребенок с копытами. А бард использует не проклятия, а сатиру, которая может полностью уничтожить вас. Если это умная сатира, это уничтожит вас не только в глазах друзей, но и в глазах семьи и даже в ваших собственных глазах. А если это не только умная, но и талантливая сатира, то ее будут помнить десятилетиями и даже веками. И даже после вашей смерти люди будут читать ее и смеяться над вами.

Писателей и людей, владеющих словом, уважали и боялись, как и тех, кто занимался магией. Позднее, как мне кажется, художники и писатели продались с потрохами, согласившись с распространенным мнением о том, что живопись и литература — это всего лишь формы развлечения. Искусство уже не расценивается как сила, способная изменить человечество и общество. На нее смотрят как на развлечение, которое займет нас минут на двадцать—тридцать, пока мы сидим в ожидании своей смерти.

Задача людей искусства не в том, чтобы давать зрителю то, чего он хочет. Если бы он знал свои желания, то не был бы зрителем, он бы сам стал человеком искусства. Задача в том, чтобы дать зрителю то, что ему нужно.

Исполняя желания нашего настоящего внутреннего «я», мы исполняем желание самой Вселенной. В магии эти понятия неразделимы. Душа каждого человека — это душа вселенной, а следуя желаниям вселенной, мы не можем ошибаться.

Людям страшно. Они не просто игнорируют свое «я», они хотят его стереть. Это ужасно, но, с другой стороны, их желание можно даже понять: знание накладывает слишком большую ответственность на человека за его ценную душу. А что если она сломается или потеряется?

Как мне кажется, магия западной традиции в основном направлена на поиск Себя с большой буквы «С». Это Великое Делание, это поиск золота алхимиками, это Воля и Душа. Это то, что спрятано внутри нас, за нашим интеллектом, телом и мечтами. Это наш внутренний генератор, если хотите. Самое важное, что мы только можем обрести, — это познание своего «я».

Людям страшно. Они не просто игнорируют свое «я», они хотят его стереть. Это ужасно, но, с другой стороны, их желание можно даже понять: знание накладывает слишком большую ответственность на человека за его ценную душу. А что если она сломается или потеряется? Не проще ли умертвить ее, уничтожить? Тогда не придется жить с болью, все время пытаясь сохранить ее чистой.

Мне кажется, люди пытаются утонуть в алкоголе, наркотиках и телевидении, обрастая зависимостями, которыми нас щедро снабжает культура, специально, чтобы уничтожить связь между собой и высшей формой «я», чтобы отказаться от ответственности за ее существование.

Я изучал историю магии, чтобы понять, когда все пошло не так. И, мне кажется, проблемы начались с появлением монотеизма. Истоки магии уходят в пещерный период, в период шаманизма и анимизма, когда была вера в то, что все вокруг вас: каждое дерево, каждый камень, каждое животное — населено какой-то сущностью, каким-то духом, с которым можно общаться. В то время существовал главный шаман или пророк, который должен был распространять идеи, необходимые людям для выживания.

К тому времени, когда появились цивилизации в современном понимании этого слова, все это приобрело более официальный статус. Шаман действовал исключительно как посредник между духами и людьми. Его позицию в деревне или в общине я бы охарактеризовал как духовный проводник. У каждого человека была своя роль: тот, кто лучше всех охотился, становился охотником, а тот, кто лучше всех разговаривал с духами — может быть, потому что он был немного сумасшедшим или немного не от мира сего — тот становился шаманом. Шаманы не были мастерами какого-то секретного искусства, они просто распространяли информацию по всей общине, потому что считалось, что для общества она полезна.

Во времена классических культур появился целый пантеон богов. У каждого бога были свои жрецы, которые тоже были в определенном смысле посредниками и учили, как поклоняться богам. Связь между людьми и богами была связью между людьми и высшей формой их «я», и на тот момент она все еще была прямой.

Вместе с христианством пришел и монотеизм. И вдруг появилась каста священников, которая встала между объектом поклонения и теми, кто ему поклоняются. Священники стали чем-то вроде духовных менеджеров между человеком и внутренним божественным началом, которое он ищет. У людей больше не было прямой связи с богом. Да и у священников она не всегда была. У них была только книга, в которой рассказывается о ком-то, кто жил очень давно и кто эту связь имел.

По-моему, монотеизм — это упрощение. В Каббале много богов, но наверху каббалистической диаграммы — древа жизни — существует одна сфера, которая и есть абсолют бога. Монада. Нечто, представляющее неделимую величину. Все остальные божества и вообще все сущее на земле — порождение этого бога. Но когда человек предполагает, что существует только один этот бог, находящийся на недосягаемой высоте от людей, и между ним и людьми ничего нет, то это ограниченность и примитивизация. Я считаю, что язычество — это своеобразный алфавит или язык, а боги — это буквы, которые выражают тонкости и оттенки смыслов. В монотеизме же есть только одна гласная буква, которая звучит как крик обезьяны: «У-у-у». Богов можно представить грустными и надменными, все возможно при широком выборе концепций. Зачем же все сводить к одной истине, которая даже не до конца ясна?

В философии алхимиков было два главных компонента: Solve et Coagula («Растворяй и Сгущай»). Solve — это анализ, то есть доскональное изучение предмета, чтобы понять, как он работает. Coagula — это синтез, когда разобранные детали надо снова сложить вместе, чтобы они работали еще лучше. Это два очень важных принципа, которые можно применить практически к чему угодно. Например, в литературе недавно прошла волна постмодернистского деконструктивизма. Это Solve. А в живописи сейчас скорее период Coagula. Все было разрушено, и теперь пришло время снова собирать все по кусочкам.

По-моему, монотеизм — это упрощение. В Каббале много богов, но наверху каббалистической диаграммы — древа жизни — существует одна сфера, которая и есть абсолют бога. Монада. Нечто, представляющее неделимую величину. Все остальные божества и вообще все сущее на земле — порождение этого бога.

Спиритуализм был естественен для человеческого разума вплоть до времен Ренессанса и следующего за ним Века Просвещения. Изначально человек видел мир как место, густо населенное духами, где у всех была душа, где все имело божественное начало, включая людей. Век рационализма это изменил. Несмотря на то, что он принес много хорошего и он был важной ступенью в развитии человечества, к сожалению, он привел к развитию материализма, в котором физический мир понимался как смысл всего сущего, а люди стали бездушными существами, живущими во вселенной, созданной из неживой материи.

Наука появилась как ответвление магии, но со временем они разошлись в разные стороны и стали злейшими врагами. Хотя мне кажется, что в последнее время они опять сходятся все ближе. Недавно я читал, что люди, которые занимаются последними разработками в квантовой физике, считают, что информация — это «очень странная субстанция» (это дословная цитата), которая лежит в основе всего во вселенной. Она важнее, чем сила притяжения, или электромагнитизм, или ядерные силы. Это значит, что физическая сущность вселенной вторична, а первична информация. Говоря то же самое языком магии: «В начале было слово».

Если вы обратитесь к самым ранним культурам, некоторые из которых до сих пор существуют, то увидите, что большинство их языков имеют всего одно время. У них все относится к настоящему времени: о вещах, которые уже произошли, и о вещах, которые еще не произошли, но произойдут в будущем, они говорят исключительно в настоящем. А сегодня мы не только расщепили свою сущность и разделили ее изучение на несколько разных областей, но мы даже время разбили на разные зоны. Тогда как раньше существовало одно бесконечное настоящее, постоянное «Сейчас», в котором живут, например, животные. Но мы как мыслящие существа, как вид приспособились к другому взгляду на время. Мы видим время как бусину на проволоке. «Сейчас» — это движущиеся короткие мгновения, которыми мы живем, неумолимо перескальзывающие по проволоке из прошлого в будущее.

Если вы посмотрите на модели времени, которые делают, например, такие ученые, как Стивен Хокинг, то увидите, что они гораздо ближе к этому примитивному пониманию структурирования времени, чем к нашей упрощенной и фаталистической идее прошлого, настоящего и будущего. Мне кажется, когда Хокинг говорит о космическом времени, он имеет в виду что-то вроде гигантского футбольного мяча, или, если хотите, мяча для регби. С одной стороны у него момент большого взрыва, а с другой — момент, в который вселенная снова сжимается. Но сам мяч существует во все эти моменты. Это единый гипермомент, в который все и происходит. И это значит, что это только наш мозг распределяет события на те, что были в прошлом, настоящем или будущем.

История про большие летающие тарелки с Альфа-центавра, которые прилетят к нам сейчас или прилетали когда-то в прошлом, звучит довольно глупо. Но поскольку в ней говорится о машинах, ракетных двигателях и псевдонаучных концепциях, то нам, людям Запада, это все кажется очень серьезным. Так было и с теориями фон Дэникена. В то же время на духовные идеи других культур мы будем смотреть как на ненаучную бессмыслицу. Это пример того, как ограничено мышление западного человека. Нам кажется, что мы понимаем все о Вселенной. Но на самом деле мы понимаем только информацию у себя в голове, да и то очень плохо.

Кажется, физик Нильс Бор в своей копенгагенской интерпретации квантовой физики утверждал, что когда мы говорим или описываем что-то происходящее на самых далеких звездах или на самых маленьких частицах, то на самом деле единственное, что действительно делаем, это описываем самих себя и свои процессы. Все, что мы видим — это наше собственное восприятие, которое мы принимаем за действительность. Мы шовинисты в своей картине мира, потому что ведем себя так, как будто она всего одна. Мы считаем, что люди других культур находятся во власти иллюзий, или что они примитивны, или просто пока еще ничего не поняли. Таким образом мы изолируем себя. Наша культура устанавливает собственные ценности и не хочет воспринимать концепции и идеи более древних культурных традиций, которые могут оказаться очень полезными или дадут более широкий взгляд на мир, чем наука.

Существует некое пространство идей, в котором произнесенная мысль осуществляется. Оно охватывает всю Вселенную, и у нашего сознания есть доступ в это огромное общее пространство. Так же, как у нас есть свои дома, за которыми проходят улицы, принадлежащие всем. Идеи как будто предсуществуют в этом пространстве, появляясь там заранее.

Наука не имеет дело с духом, потому что она занимается только теми вещами, которые можно доказать эмпирическим путем и над которыми можно провести опыт в лаборатории, а мысли не попадают под эту категорию. Поэтому ученые обычно пытаются опровергнуть существование души и говорят, что она просто какой-то биологический элемент, основанный на химических и физических процессах и имеющий научное объяснение.

Руперт Шелдрейк, еретик от науки, выдвинул теорию морфогенетического поля. Если очень упрощать, то ее основной смысл в том, что как только появляется какая-то форма, как нечто физическое или как идея, то с большой вероятностью она появится вновь. Шелдрейк считает, что это происходит благодаря тому, что он называет морфогенетическим полем, которое связывает все вокруг. Как только появляется идея, она сразу оказывается в морфогенетическом поле. Мне кажется, это многое объясняет в том, как работает наш разум. Например, то, что паровой двигатель был изобретен пятью или шестью людьми примерно в одно и то же время. О нем не было речи сотни и тысячи лет, а потом внезапно, в течение пары недель, все взялись разрабатывать идею движения с помощью пара.

Это все схоже с тем, что я говорил о пространстве идей. О пространстве, в котором произнесенная мысль осуществляется. Оно существует во всей вселенной, и у нашего сознания есть доступ в это огромное общее пространство. Так же, как у нас есть свои дома, за которыми проходят улицы, принадлежащие всем. Идеи как будто предсуществуют в этом пространстве, появляясь там заранее.