Историк Дина Гусейнова рассказала «Постнауке» о том, как субъективная память используется для самоидентификации и воссоздания истории в рамках публичного нарратива. T&P выделили основные тезисы.

После первой мировой войны в исторической науке наметился сдвиг, когда исследователи заинтересовались публичной конструкцией памяти и феноменом субъективной памяти. Изначально историю писали династии или дворянские семьи, которые оплачивали труды исследователей — их персональная история совпадала с публичной. Но когда привилегии дворянства начали нивелироваться, а принципы легитимизации знания стали претерпевать изменения, субъектом науки стали абстрактные конструкции — нации и государства. Их история уже не была персональной и изначально находилась в рамках публичного нарратива.

Обязанность поиска акторов (действующих лиц истории) легла на плечи исследователей. Они начали активно изучать принципы выстраивания общественной памяти. Аби Варбург сделал попытку создания атласа памяти с классификацией ее универсальных форм. В сфере интересов ученых оказались восприятие человеком информации, соотношение памяти и групповой идентичности, влияние письменности и кодификации на процесс трансляции персональных воспоминаний в публичное пространство.

Историк Александр Эткинд утверждает, что плохо или неправильно проработанное прошлое, попытка создания идентичности, которая не совпадает с нашими переживаниями, является аналогом искривленного зеркала. Мы видим свое искажение, но не видим себя, и не можем учиться на своем прошлом опыте.

Тогда же был поднят вопрос изменения конкретных нарративов в зависимости от контекста их использования. Так «Щелкунчик» изначально был повестью Гофмана, которую после пересказа Александра Дюма поставили как балет. Немецкие имена героев сохранялись вплоть до начала Первой мировой войны, когда балет был русифицирован, и девочку Клару (как ее звали у Дюма) начали называть «Машей». При этом имя злого волшебника Дроссельмейера не изменилось. Балет стал аллюзией на происходящие политические события и выявил важную функцию памяти — с ее помощью мы в итоге определяем, кто мы такие.

Это можно использовать для достижения определенных целей: например, попытавшись очистить «Щелкунчика» от имен и снова сделав его нейтральным. Историк Александр Эткинд утверждает, что плохо или неправильно проработанное прошлое, попытка создания идентичности, которая не совпадает с нашими переживаниями, является аналогом искривленного зеркала. Мы видим свое искажение, но не видим себя, и не можем учиться на своем прошлом опыте.

При этом важно понять, как культура и исторические исследования памяти используются в условиях демократии и капитализма, где подобные культурные продукты обычно работают на большинство в системе рынка или выборов.

Полность посмотреть рассказ Дины Гусейновой можно на сайте «Постнауки».