Что есть сознание, если для того, чтобы нечто осознавать, это нечто должно быть уже как-то дано? Что есть наблюдатель (и где он есть), если его незаинтересованный объективный взгляд парит над миром, самого мира никак не касаясь? Феноменология и экзистенциализм пытаются ответить на эти назойливые вопросы в едином усилии и разрешить проблему дуализма. Проект «Под взглядом теории» публикует статью Дмитрия Хаустова о Мерло-Понти и философии ви́дения.

Тело — это ось мира. Что это означает? Мир как изначальная данность может быть дан лишь через тело как целостный, неразложимый орган восприятия. Бытие-в-мире равно бытию-в-теле, бытию-телом. Тело — это наше ближайшее, и все дается нам через него (поэтому — ось). Все вещи существуют благодаря ему, из-за чего само оно не может быть объективировано. Одновременно тело как собственное место в мире есть ситуация, поэтому философы экзистенциальной направленности, во всем имплицитно разные (как, например, Морис Мерло-Понти и Габриэль Марсель), схожи в этом принципиальном решении: в центр своих построений они ставят именно тело.

Осмысляя тело, философия прежде всего осмысляет эту изначальную данность. Здесь обнаруживается кризис классического рационализма, окончательно оформившийся уже к концу XIX века. Что есть сознание, если для того, чтобы нечто осознавать, это нечто должно быть уже как-то дано? Что есть наблюдатель (и где он есть), если его незаинтересованный объективный взгляд парит над миром, самого мира никак не касаясь? Феноменология и экзистенциализм пытаются ответить на эти назойливые вопросы в едином усилии. Это усилие вызывает к жизни названные концепты: мир, ситуация, тело.

Тело — это наше ближайшее, и все дается нам через него. Все вещи существуют благодаря ему, из-за чего само оно не может быть объективировано. Одновременно тело как собственное место в мире есть ситуация, поэтому философы экзистенциальной направленности, во всем имплицитно разные (как, например, Морис Мерло-Понти и Габриэль Марсель), схожи в этом принципиальном решении: в центр своих построений они ставят именно тело.

Чтобы осмыслить это движение, нужно отступить к началам, то есть к феноменологии Гуссерля. Здесь отчетливо выступают главные черты перелома, характерного для всей философии ХХ века — речь идет о разрыве между классическим и неклассическим типами рациональности (по терминологии Мамардашвили). Гуссерль находится в самом центре этого разрыва: разрабатывая поистине революционную философию (прежде всего — метод), порывающую со всеми и всякими «задними мирами» (Ницше), он одновременно сохраняет классические предпосылки европейского рационализма. Феномен онтологизируется (wie viel Schein, so viel Sein), но дуализм незаинтересованного сознания-наблюдателя и его объекта остается в прежнем виде. Феномен целостен и неделим, но в то же время он в самом себе распадается на ноэзис и ноэму. Классические предпосылки стремятся обустроиться в новом философствовании, якобы постулирующем абсолютную беспредпосылочность. В этом рискованном желании усидеть сразу на двух стульях, которые попросту исключают друг друга, заключается главная проблема ранней феноменологии и одновременно объект неустанной критики последующих мыслителей.

Видно, какая задача стояла перед «наследниками» Гуссерля: сохранить революционный импульс феноменологии со всеми ее завоеваниями, но очищенной от отживших предпосылок классического рационализма. По сути, речь идет о неуклонном следовании центральному принципу самого Гуссерля — принципу беспредпосылочности. Поэтому показателен разрыв Хайдеггера с наследием Гуссерля, пролегающий именно в указанном проблематическом нерве. Предпосылки рационализма остаются позади: сознание более не мыслится в качестве независимого наблюдателя, человек окончательно помещается в данный феноменальный мир. Дуализм преодолевается: показательно, что корень дуализма — противопоставление субъекта и объекта — Хайдеггер устраняет уже на терминологическом уровне, говоря не о классическом субъекте, но об экзистирующем Dasein. Частица Da — это, условно говоря, оператор бытия-в-мире: экзистенция всегда вот, здесь, уже в мире, и не вне его или над ним (как то было в случае незаинтересованного наблюдателя). Экзистенция всегда имеет свое место, которое связывает ее с миром. Одновременно место в мире равно ситуации, и с этого начинается экзистенциальная философия как таковая. Ясно, чем экзистенциализм обязан феноменологии с точки зрения философского содержания: фактически всем.

У Мерло-Понти указанное место экзистенции становится телом — как источником всей и всякой феноменальности. Мир дан нам посредством тела, через тело мы сами включены в мир. Тело — это и есть то самое Da, о котором шла речь: Бытие (Sein) открывает себя в этом конкретном экзистирующем Здесь (Da), в своем месте, то есть в теле. Таким образом, Бытие — это бытие-в-мире. Органическая связь тела и мира — это восприятие. Единые в своей множественности нити восприятия сцепляют тело с миром, открывая одно для другого. В акте восприятия (который не есть в чистом виде активность, но одновременно и претерпевание) тело вы-ступает (эк-зистирует) в мир, а мир открывается телу. Для экзистенции мир всегда уже здесь в своей данности, всегда уже здесь до всякой рефлексии. Поэтому мир до-объективен: мир — не объект сознания, но естественная среда восприятия. Объективное (объективирующее) мышление не знает мира, но подменяет его схемой — своим собственным продуктом. В обход научного рационализма, новая философия стремится прорваться к истоку мира и вещей (zur Sache selbst) — то есть к восприятию. От объективного мира философия возвращается к миру жизненному (Lebenswelt).

Что касается сознания, то оно не отделено от тела, оно также представляет собой саму плотность плоти (Leib). Не тело и не сознание, но единое мыслящее тело, тело-мысль. Но если сознание не отделено от «собственного» тела, то тем самым не отделено оно и от мира, от вещей, среди которых обретается тело. Говорить о пред-ставлении (Vor-stellung) более нет никакого смысла. Скорее, речь может идти только о причастности (participation) мыслящего тела миру. Габриэль Марсель уверен: сознание дается нам через тело. Что же такое сознание? Читаем у Мерло-Понти: сознание есть бытие в отношении вещи посредством тела. В этом определении — весь порыв неклассической рациональности ХХ века.

Органическая связь тела и мира — это восприятие. Единые в своей множественности нити восприятия сцепляют тело с миром, открывая одно для другого. В акте восприятия (который не есть в чистом виде активность, но одновременно и претерпевание) тело вы-ступает (эк-зистирует) в мир, а мир открывается телу. Для экзистенции мир всегда уже здесь в своей данности, всегда уже здесь до всякой рефлексии. Поэтому мир до-объективен: мир — не объект сознания, но естественная среда восприятия.

Особое место в этом движении Мерло-Понти отводит взгляду. Взгляд позволяет наиболее адекватно тематизировать процесс взаимообратимости, выступления навстречу друг другу тела и мира. Ви́дение, взгляд — это прямая связь с миром, интенциональная ткань, связывающая нашу плоть со всей плотностью бытия-в-мире. Мысль Мерло-Понти о взгляде как обладании на расстоянии необходимо продолжить: не только (и даже не столько) обладание, сколько отдача, рас-творение самого себя в едином акте. Во взгляде мы не только принимаем в себя мир и его вещи, но отпускаем самих себя на мировой простор, в мгновение ока оказываемся там, где нас нет. Служа соединительной связью, взгляд наполняет нас вещами, нами — вещи. Так сплетается единство феноменального мира.

Внутри частной перспективы наше ви́дение не вбирает в себя всего мира как картины (Хайдеггер: никакой картины здесь более нет, ибо нет субъект-объектного пред-ставления). Перспективы мирового единства расходятся в бесконечность. Всякая вещь есть зеркало всех прочих вещей, всякая вещь выделяет и рас-творяет прочие вещи, образующие мировую плотность. Что такое «завершенная вещь», если не вид, пронизанный бесконечностью взглядов, «все-видимый» вид? Мы видим то, что видим, и то, что мы видим, безусловно есть: эта вещь, этот фон, который можно бесконечно варьировать, менять местами, играть с перспективами. Поистине, это так напоминает Сезанна с его вечным кружением по оси громады Сент-Виктуар. Перед самой своей смертью художник отчаянно искал собственную «завершенную вещь», к которой, конечно, не дано даже приблизиться. Но живопись и обретает себя в этом невозможном движении приближения.

Как тело при помощи взгляда открывает в мире глубину, так художник — одновременно хозяин и раб ви́дения — ближе всех прочих подступает к истине глубины, конституирующей плотность мира. Плотность — прекрасное слово, попадающее в случае Сезанна в самую точку, и не только оттого, что художник наносил краски множественными слоями, буквально уплотняя полотно. Это не желтый Ван Гога, сочащийся с картины, бьющий через край; Сезанн, напротив, приглашает взгляд на опыт глубины, уводящий в плотность его цветовых излишеств. Излишества — другое прекрасное слово: именно из-за них Сезанн проваливает экзамен в Школу изящных искусств. Тем хуже для изящных искусств.

Как тело при помощи взгляда открывает в мире глубину, так художник — одновременно хозяин и раб видения — ближе всех прочих подступает к истине глубины, конституирующей плотность мира. Плотность — прекрасное слово, попадающее в случае Сезанна в самую точку, и не только оттого, что художник наносил краски множественными слоями, буквально уплотняя полотно.

Единственный предмет художника, все содержание его труда — ви́дение, опыт взгляда, загадка зримости. Главное — учиться видеть, уверен Сезанн. Великий художник — это тот, кто лучше всех видит. Настолько лучше, что его ви́дение немедленно признают ненормальным (Гюисманс, к примеру, опираясь на «Творчество» Золя, считал «проблемой» Сезанна отслоение сетчатки). Конечно, оно ненормально, уже в силу того, что истинно. Норма не знает ничего, кроме самой себя.

Сезанн учился ви́дению всю свою жизнь. Поэтому он рано понял преимущества работы на пленэре по сравнению с мастерской: чем ближе к «самим вещам», тем истиннее взгляд. «Сами вещи» — вот что совместно открывают живопись, взгляд, тело. Вот что связывает их воедино. Что пишет Сезанн? Пейзажи, натюрморты (лучше сказать — still life). Именно, вещи. Портреты — значительно реже, да и те превращают человеческий лик в вещь среди вещей. Сезанн зачарован тем, что есть — так просто и так невыносимо сложно.

Мерло-Понти пишет, что в конечном итоге Сезанн возвращается к предмету. Очень точно, но неполно: возвращаясь к предмету, вещи, взгляд живописца открывает весь мир с центром в своем собственном теле, открывает бытие-в-мире. Для того, чтобы понять это движение, нужно иметь опыт ви́дения, и прежде всего учиться у тех, кто познал этот опыт лучше других. Речь о Сезанне — и не только о нем. Обращаясь к живописи, Мерло-Понти находит зримый пример собственного опыта мысли. И к этому опыту стоит прислушаться: уметь видеть — значит уметь быть.