В XX столетии образ тела предстает сложным продуктом глобальных изменений на общекультурном, историческом, философском и, наконец, политическом уровнях человеческого бытия. Из второстепенного понятия, которое оно представляло собой на протяжении XVII, XVIII и начала XIX столетий, тело перерождается в один из наиболее содержательных, семантически-насыщенных и интересных аспектов истолкования природы человека. T&P публикуют статью философа Бориса Подороги, в которой он акцентирует внимание на мировоззренческих основаниях феномена национал-социализма.

Сочинение Клаудии Кунц «Совесть нацистов», опубликованное на русском языке в 2007 году издательством «Ладомир», представляет собой прекрасный пример исторической реконструкции механизма насаждения нацистской идеологии в сознание немецкого народа. Кунц утверждает, что в основании этого механизма лежит понятие «Gewissen», которое переводится на русский язык как «совесть». Значение слова «Gewissen» проясняется уже на морфологическом уровне: «wissen» — это «знание» или в глагольной форме — «знать»; приставка «Ge-» обозначает завершенность действия. Совесть есть знание, состоявшееся в качестве твердой уверенности (gewiss). Кунц понимает совесть в ее коллективном аспекте: совесть как универсальная моральная норма, регулирующая взаимоотношения между людьми. Совесть осмысляется Кунц в качестве идеи общечеловеческого нравственного начала, придающее, свойственному личности, чувству ответственности перед другими людьми непреходящую внутреннюю достоверность.

Профессор Оксфордского университета Клаудия Кунц в своей книге «Совесть нацистов» обращается к механизмам насаждения нацистской идеологии в политическое и обыденное сознание немцев.

Вместе с тем совесть еще и структурирует человеческую идентичность, определяющуюся принадлежностью к тому или иному классу общества, культуре или религиозной группе. Понятие совести вырастает на почве нужд и устремлений отдельного сообщества: в любом нравственном установлении, будь то древнегреческий или просветительский моральный кодекс, есть представление о том, что и кому мы должны или не должны делать. Как в рамках первого, так и в рамках второго предполагается, что существует «подлинный» тип человека: для греческого философа очевидно, что этические принципы действительны для свободных граждан полиса, но не для женщин, рабов и варваров; представитель европейского Просвещения полагает, что «лишенные разума дикари» находятся по ту сторону морали, присущей европейцу. Постепенно сфера действия моральных принципов расширялась, она находилась на пути к установлению равных прав для всех людей во всем мире. До сознания доходило, что другой человек (афроамериканец, индеец, женщина, азиат) точно так же имеет право претендовать на человеческое достоинство. «Другой человек — тоже человек, но иначе устроенный: должно ценить и уважать его инаковость» — вот как могло бы звучать основное требование универсальной нравственной совести.

Национал-социалистическая идеология апеллирует к совести, источником которой является этническая идентичность: нравственная совесть существует внутри и для народа (Volk). Народ — это единственный и подлинный источник представлений о морали. В своих пропагандистских речах Гитлер часто использовал словосочетание «народное тело» (Volkskörper). И это не случайно, ибо народ есть идеальный образ целого, превосходящего сумму всех своих частей. Народ есть тело, обслуживающееся органами-индивидами. Главная функция индивида — забота о коллективном народном теле, чьим органом он является.

Идея целого, которую Гитлер вводил в массы для укрепления образа Volkisch-тела, независимо от всяческих идеологий развивалась в условиях общего немецкого культурно-философского опыта. В начале девятнадцатого столетия наряду с литературной деятельностью Гете, филологическими штудиями Вильгельма фон Гумбольдта и братьев Гримм (они выпускают первый немецкий толковый словарь и записывают традиционные сказки, легенды и придания) интенсивно прорабатывавших немецкий язык и немецкую аутентичную культуру, шло освоение античного наследия. Соединение греческой образности с германской культурой было ключевым фактором немецкого духовного становления. Интеллектуальная история девятнадцатого столетия показывает, что немцы, не ограничились идеализацией отдельных ее форм, будь-то пластическое, драматическое или философское искусство (что сделали французы и итальянцы).

«Немцы в лице наиболее выдающихся представителей (Хайдеггер, Гегель, Гельдерлин, Ницше) ощущали себя не просто знатоками античной поэзии, мысли или трагедии, но и носителями той фундаментальной производящей идеи, что стоит за ними»

Для немцев полисное правление, скульптура, драматическое искусство Софокла и Эсхила, философия Платона и Аристотеля — суть проявления единой, живой души. Здесь речь идет скорее о самой присущей древним грекам пластической силе (Gestaltungskraft), чем об отдельных ее произведениях. Немцы в лице наиболее выдающихся представителей (Хайдеггер, Гегель, Гельдерлин, Ницше) видели свою задачу не в том, чтобы перенять совокупность античных эстетических, философских и этических канонов, но придумать механизм их порождения. Они ощущали себя не просто знатоками античной поэзии, мысли или трагедии, но и носителями той фундаментальной производящей идеи, что стоит за ними.

Нанси и Лаку-Лабарт отмечают, что функционирование такого рода идеи наиболее ярко представлено в философии Платона. Платон противопоставляет два вида упорядочения действительного: muthos и logos. В идеале миф (muthos) — это история, служащая образцом для подражания, призванная направлять помыслы людей в добродетельное русло. Но в реальности миф буквально переполнен образами насилия, несправедливости и зла, побуждающими людей к нехорошим поступкам. Вывод: миф должен быть исправлен, чтобы сблизиться со сферой логоса (logos). Только тогда он обретет должную миметическую энергию, способную «правильно» организовывать устроение и деятельность единого человеческого сообщество (государства, о котором грезил Платон). Содержание мифа, в этом смысле, не обладает самостоятельной ценностью, будучи определенным через «образцовость» для общества, опираясь на раз и навсегда установленные, «справедливые» принципы его устройства. По словам Нанси/Лаку-Лабарта, к этому моменту и оказались особенно чувствительны немцы, с той лишь оговоркой, что на место абстрактной идеи Блага ставилось благо народа, этнического целого, улавливающегося в свете изначальной языковой, культурной и мифологической общности. Ведь в ней самой уже наличествуют условия для народного единства, остается только очистить его от тех окостеневших элементов для того, чтобы оно состоялось как таковое. Не стоит грезить о времени Эдды, ведь времена изменились — теперь нужно использовать ту одухотворяющую мощь (кровь), которую оно может дать возжелавшему ее национальному организму.

Озвученные идеи стали особенно актуальным после австро-прусской-итальянской войны (17 июня — 26 июля 1866) Австрия отказалась отрезанной от бисмарковской империи. Но австрийцы не перестали чувствовать себя немцами по духу, что заставляло их ощущать свою неполноценность. Немецкую культуру в побежденной Австрии если и можно было назвать доминирующей, то лишь с большой натяжкой, что на этнографическом уровне видно уже из статистики на 1910 год: на 28 миллионов общего населения приходилось 10 миллионов немцев (35%), 6 400 000 чехов (23%) 5 миллионов поляков (18%) 3 500 000 украинцев (13%) 1 200 000 славян (5%), 780 000 сербохорватов (3%) 770 000 итальянцев (3%) и 275 000 румын (1%) . К этому времени большая часть австрийских немцев разделяла радикально националистические настроения, которые начали сразу же начали проявляться в парламенте после установления конституционной монархии.

Невозможность соединения тогдашней Австрии со «Вторым Рейхом» породило внутреннее стремление к сохранению «немецкости», давшее мощный импульс к развитию движения пангерманизма, известному с 1840-х годов. Оно выразилось в деятельности ферейнов (от слова «verein»: соединять, объединять), осуществлявшейся через молодежь, занимавшейся физкультурой и атлетизмом, совмещенной с ритуализацией немецкой истории, литературы и мифологии. Во время совместных гимнастических упражнений, прогулок на природе или восхождений на горы, следовало переживать чувство общности немецкой нации, вызывавшееся к жизни традиционными песнопениями (была очень популярна, хоть и не совсем традиционна песня «Der Wacht am Rein» (Стража на Рейне), сочиненная в период Франко-Прусской войны и ставшая символом независимости немецкого народа от оккупантов), пересказами старинных германских легенд (к примеру «Сага о Нибелунгах» или «Рагнарек») и патриотически значимых исторических событий.

Атмосфера окруженности культурно и этнически чуждыми силами, исходившая от Австрии, вскоре стала достоянием всей Германии. Именно тогда пришлись очень кстати многочисленные социал-дарвинистские теории, разработанные за период XVII-XVIII веков, отстаивавшие по большей части одну и ту же мысль: народы борются между собой за выживание, подобно тому, как это делают растения и животные. И если отдельные виды живых существ неравны между собой, то и человеческие подвиды, то есть расы, также между собой неравны. Существуют расы с разной степенью «подлинности», из которых выделяется раса германская, как наследующая расе арийской. И эта подлинность должна быть «выкристализована», то есть очищена от всех инородных элементов, подтачивающих и разъедающих ее.

«Еврей воплощает абсолютное зло, язву, пожирающую полноценные человеческие сообщества: не относясь к какой либо определенной расе, еврей отрицает другие и, тем самым, оказывается формой радикального ничто, которому надо сопротивляться всеми силами»

Отсюда разрабатывавшееся нацистскими теоретиками евгеническое учение. Греческое слово «ευγενες» переводится на русский язык, как «породистый», «родовитый». Оно есть учение о доведении народа до расовой чистоты. Кунц делает следующее важное замечание о роли расы в нацистской идеологии: «Когда они использовали слово «раса» в таких словосочетаниях, как «расовая гордость» (Rassenstolz), «расовая политика» (Rassenpolitik), «защита расы» (Rassenschutz), слово «раса» автоматически связывалось в их представлении с идеей конфронтации с «другой», чужой, презираемой расой. Нацистское государство было основано на принципах народности и расы — на любви к себе и ненависти к другим».

Кунц хочет сказать, что слово раса в нацистском дискурсе маркирует появление врага. Этот враг — еврей. Но почему еврей, а не, к примеру, славянин, грек или поляк? Если большинство рас (даже семитских) хоть и имеют более низкий ранг, чем арии, к которым причисляли себя немцы эпохи национал-социализма, все же остаются именно расами, т.е. обладают соответствующими качествами — землей, культурой, кровью, традицией — то еврей, как замечает Тагиефф, представляет собой контррасу. В нем напрочь отсутствует способность к творчеству и созиданию (причем на органическом уровне), но зато невероятно развиты способности к мимикрии. Евреев, согласно юдофобским теориям нацистов, сложно отличить от представителей «нормальных» рас, что свидетельствует не об их ассимиляции, но об их искусной маскировке, подчиненной общей стратегии захвата власти над миром. Еврей воплощает абсолютное зло, язву, пожирающую полноценные человеческие сообщества: не относясь к какой либо определенной расе, еврей отрицает другие и, тем самым, оказывается формой радикального ничто, которому надо сопротивляться всеми силами.

Отсюда знаменитая пропаганда журнала Neues Volk. Его страницы были заполнены крестьянами на фоне природы, доблестными солдатами, пышущими здоровьем лыжниками, счастливыми матерями и упитанными детьми, перемежавшиеся с разоблачительными статьями о еврейской хитрости и описаниями наиболее эффективных методов ее распознавания. В виду этой контррасы народ и приобретает образ своего тела, основанный, в конечном счете, на расовом превосходстве, направляемый суверенной и преступной волей фюрера.