Тема детской сексуальности до сих пор табуирована — хотя очевидно, что представления о ребенке как о непорочном существе слишком наивны, чтобы быть правдой. После Фрейда асексуальное детское тело перестало существовать, превратившись в перверсивную территорию, размеченную на особенные зоны — источники травм, которые преследуют человека на протяжении всей его жизни. Проект «Под взглядом теории» поговорил с психотерапевтом Александром Сосландом о том, что случилось с нашими телами после психоаналитической революции.

— Как изменилось отношение к ребенку и к детству после психоанализа? Как мы сейчас можем понимать ребенка сквозь призму психоаналитического опыта последнего века?

— Для того чтобы понять, что стало после психоанализа, надо сначала сказать пару слов о том, что было до психоанализа. До психоанализа была интересная история. Ведь это только очень поверхностный взгляд нас заставляет считать, что инфантильную сексуальность открыл Фрейд. Было очень много разного материала на эту тему еще в XVIII веке. И если почитать Арьеса, то оказывается, что взгляд на ребенка как на непорочного ангела, как на некое возвышенное и пока не испорченное знанием о сексуальности существо относится ко второй половине XIX века и укладывается в общую викторианскую ханжескую концепцию.

— Это были общие абстрактные рассуждения по поводу ребенка?

— Там не было научных трудов, просто это было некое общее место. И у Арьеса приводятся, в частности, всякие примеры. Но заслуга Фрейда в том, что он инфантильную сексуальность очень подробно и основательно концептуализировал. Конечно, с точки зрения сегодняшней науки в его работах можно найти очень много спекулятивного, не совсем адекватного, но, тем не менее, ребенок перестал быть субъектом, полностью защищенным своей «чистотой» от исследовательского взгляда. Ребенок перестал быть чем-то таким, что нуждается только в такой ханжеской заботе, будучи окружен исключительно охранительными практиками. Ребенок превратился, скажем, даже в нечто более сексуализированное, чем взрослый. Это произошло благодаря концепциям Фрейда.

— И что такое тело ребенка, актуализированное Фрейдом?

— Тело ребенка у Фрейда обозначается в его знаменитой работе «Три статьи по теории сексуальности» — как полиморфно-перверсное. То есть ребенок открыт всем возможным видам сексуального опыта, и тот локус его тела, который встраивается в тот или иной сексуальный опыт, может служить основанием для развития неких незаурядных, особых видов сексуального поведения, которые и тогда, и отчасти сейчас принято обозначать как перверсия. То есть фиксация на сексуальном опыте, связанном не только с гениталиями, но с губами, с кожным покровом, с анальным отверстием, которая приводит к тому, что сексуальное поведение ребенка может впоследствии отличаться от того, что считается общепринятым. При этом совершенно не очевидно, что тот или иной вид опыта закрепится и станет основным. В контексте сегодняшних острых споров по поводу законов «о пропаганде гомосексуализма» надо уточнить, что мы на самом деле не знаем, каковы настоящие механизмы закрепления этого опыта. Бывает такое, что переживание некоего сексуального эксцесса никак не закрепляется или становится чем-то травматическим, — и наоборот, некий нетривиальный сексуальный интерес при полном отсутствии опыта в этом направлении.

Ребенок открыт всем возможным видам сексуального опыта, и тот локус его тела, который встраивается в тот или иной сексуальный опыт, может служить основанием для развития неких незаурядных, особых видов сексуального поведения, которые и тогда, и отчасти сейчас принято обозначать как перверсия. То есть фиксация на сексуальном опыте, связанном не только с гениталиями, но с губами, с кожным покровом, с анальным отверстием, которая приводит к тому, что сексуальное поведение ребенка может впоследствии отличаться от того, что считается общепринятым.

У Фрейда гедонистическое почти равно сексуальному, для него между этими понятиями, в сущности, стоит знак равенства. И разные локусы, связанные с гедонистическими переживаниями, послужили для Фрейда поводом для создания его очень своеобразной теории развития, где каждая фраза определяется ведущей гедонистической зоной. Поскольку наиболее сильная чувствительность находится на слизистых участках кожных покровов, то именно эти зоны и положены им во главу угла. Это ранняя оральная, более поздняя анальная, и стадии, обусловленные этими зонами: если человек благополучно проходит через первые две, тогда он через латентную стадию приходит к генитальной. Зрелый субъект — это тот, кто чаще всего свою сексуальность отождествляет с интимными, половыми органами.

Эта теория много раз раскритикована, и лучше воспринимать эти стадии просто как зоны, которые могут нам оказать какую-то помощь при анализе тех или иных состояний. Мы сталкиваемся в разных ситуациях с проявлениями и оральной, и анальной, и фаллической сексуальности, и нет никакой нужды отдавать в том или ином возрасте абсолютный приоритет тому или другому. И то, и другое, и третье так или иначе себя проявляет. Трудно говорить о том, есть ли здесь какие-то внятные временные границы, многие специалисты совершенно их не признают. Но, тем не менее, элементы оральной, анальной и генитальной сексуальности могут присутствовать в самых разных переживаниях, их как-то можно отследить и встроить.

Но у Фрейда телесность почти не развивалась, скажем так, применительно к аналитическим процедурам. Тело выступало как некая сцена, на которой отыгрываются разного рода психические процессы. В терапию телесность сама по себе не была встроена. Клиент просто лежал на кушетке, аналитик сидел у него за спиной, и тело в терапии участвовало очень мало. Многие терапевтические школы после Фрейда делали все, чтобы исправить это положение. Это движение начал его скандальный ученик Вильгельм Райх, концептуализировав свой метод, который положил начало телесно-ориентированной терапии. Сам же Райх называл его вегетотерапией, где по разным телесным характеристикам, в первую очередь так называемым зажимам, по так называемому телесному панцирю, диагностируемому по тем группам мышц, которые оказываются спазмированными, зажатыми и так далее, предлагались разного рода упражнения — и Райхом, и в более значительной степени его учеником Александром Лоуэном. Это разного рода техники, в первую очередь дыхательные, с параллельным или последующим обсуждением переживания, возникающих в связи с тем, что происходит — с целью эти зажимы так или иначе снять.

© Егор Васильев

© Егор Васильев

Вильгельм Райх в том, что касается теории, был человеком намного более простым и примитивным, чем Фрейд. Если в классическом психоанализе влечение, сексуальность выступали как некий семиозис, сексуальность приводила к тому, что в разных переживаниях оставались те или иные следы именно желания, то у Райха нет никакой семиотики, сложной интерпретации, там все очень просто: или ты занимаешься любовью, и это благо, или ты этого не делаешь, и это зло. Через эти, весьма тривиальные сами по себе соображения читались такие разноположенные феномены, как злокачественные опухоли и, например, тоталитаризм. И вот все, что он писал, это достаточно однообразно, но воздадим ему должное за то, что это был первый случай в истории психотерапии, когда тело оказалось встроено именно в процесс психотерапевтической работы.

— А как развились телесные практики в дальнейшем?

— После Райха этот процесс продолжился. В частности, в таких известных направлениях, как гештальт-терапия Фрица Перлза, где терапевтический процесс был акцентуирован на переживаниях «здесь и сейчас», и все телесные проявления интерпретировались именно с этой точки зрения. Так, если ты, например, сидишь с терапевтом и нервно стучишь пальцами по столу, то терапевт может спросить: «А что чувствуют сейчас ваши пальчики?» — имея в виду, что актуальное переживание как-то сместилось в эту часть тела, и именно там, в этом локусе, возможно, и кроется некая истина вашего переживания. Гештальт-терапия ориентирована на исследования процесса, который происходит в непосредственном контакте с терапевтом, и многие другие групповые и индивидуальные практики представляют из себя заимствования — в том или ином виде. Телесность оказалась чем-то таким, что можно исследовать в актуальном времени, и через телесность можно влиять на все остальное.

— А у Фрейда был непосредственный опыт работы с детьми? Или он в первую очередь обращался к образам детства. И как именно укорена травма в детстве в концепциях Фрейда?

— Самый знаменитый случай работы с детьми — это, конечно, многократно и обильно раскритикованный случай маленького Ганса. По большей части принято считать, что Фрейд не был специалистом в области детского психоанализа. К ним относились такие авторы, как Гермина Гуг-Гельмут, Анна Фрейд и особенно Мелани Кляйн — автор теории объектных отношений. Эта теория — одна из доминирующих в современном психоаналитическом сообществе. Речь в ней идет о том, что внешние объекты в целом и по частям, как, например, отдельно материнская грудь, могут интериоризироваться, то есть встраиваться в пространство так называемого внутреннего мира, и там вступать в разного рода отношения и с субъектом, и с другими интериоризованными объектами — тоже целостными или парциальными.

Анализ телесных проявлений может указать на нечто скрываемое, вытесняемое, не предъявляемое через речь. То есть, например, у нас есть анализ проявлений клиента, он может быть двояким: мы анализируем речевой материал, и мы анализируем телесный. Если клиент нам широко улыбается, а сам очень скован и зажат, и сидит, напряженно поджав ноги, морщит лоб и хмурит брови, — это тоже предмет для отдельного анализа и для далеко идущих выводов.

Что касается темы «Травма и телесность», что касается всего травматического, это то, что оставляет некоторый след в переживаниях, которые нам представляет клиент, и мы в том или ином варианте терапии через ту или другую технику пытаемся реконструировать или сделать так, чтобы сам клиент реконструировал воспоминания об этой травме, вновь пережил ее, но уже в комфортном и безопасном для него режиме. Точно так же это удается иногда сделать и в телесно-ориентированных практиках. То есть тело каким-то образом выдает вот эту старую травму. Очень многие смотрят на тело как на то, что обладает самостоятельным языком и говорит зачастую нечто противоположное, чем то, что клиент проговаривает через свою речь. Анализ телесных проявлений может указать на нечто скрываемое, вытесняемое, не предъявляемое через речь. То есть, например, у нас есть анализ проявлений клиента, он может быть двояким: мы анализируем речевой материал, и мы анализируем телесный. Если клиент нам широко улыбается, а сам очень скован и зажат, и сидит, напряженно поджав ноги, морщит лоб и хмурит брови, — это тоже предмет для отдельного анализа и для далеко идущих выводов.

— Психоанализ и идеи Фрейда достаточно распространены, и многие, даже не читая Фрейда, так или иначе их знают, через массовую культуру, через Голливуд, через популярную литературу разного качества, высокого и низкого. Изменило ли это, возвращаясь к ребенку, взгляд на ребенка, на его детство, на его взросление, на его телесные практики? Или все–таки для массовой культуры XX века это не стало таким радикальным переворотом? Можно ли говорить о ревизии детства?

— Это стало радикальным переворотом и, более того, привело к очень значимым и отмечаемым всеми клиническим последствиям. Психоанализ сам по себе, конечно, такого значимого изменения совершить не мог. Но психоанализ стал очень важной частью, а во многих случаях и локомотивом некой либерализации — в том, что касается и семейной, и общественной жизни. Он стал одной из важных составляющих этих многочисленных сексуальных революций в XX веке.

Помнить о Фрейде все время не стоит ни в коем случае. Ребенок — это ребенок. «Полигоном для травм» он может стать только в кабинете специалиста. Я, например, провожу очень четкую границу между детьми, которых консультирую на приеме, и собственной внучкой, с которой весело играю, не вспоминая при этом ни на секунду о всех этих психоаналитических аспектах.

Психоанализ с самого начала пытался как-то встроиться и в педагогические процессы, достаточно вспомнить знаменитый доклад Шандора Ференци «Психоанализ и педагогика», сделанный им в 1908 году, где был введен в оборот примечательный концепт — прибавочная репрессия. То есть то, что осуществляется в педагогическом процессе и что репрессивно в некотором избытке. Разные практики дисциплинирования ребенка, приучения к чистоте, излишний контроль и так далее — все это относится к избыточной репрессивности, и этот термин в свое время взял на вооружение Герберт Маркузе, чьи труды послужили одним из важных теоретических источников для леворадикального движения 60–70-х годов. То есть психоанализ был встроен в общую стратегию либерализации и поэтому, конечно, оказал очень серьезное влияние на всякие практики и движения освобождения. И одно из важных клинических последствий, о которых я уже сказал, — это исчезновение или, во всяком случае, серьезное уменьшение в странах, которые через это прошли, так называемой большой истерии, которой мы сейчас почти не видим. При том что наши психотерапевтические прадеды и прапрапрадеды на этой болезни зарабатывали большую часть своего хлеба.

— Для меня, конечно, дети — сложная тема. Я в какой-то момент перестала смотреть на ребенка как на ребенка. Я в нем вижу полигон для травм сексуального характера.

— Полагаю, что это не вполне адекватный взгляд. Для того, чтобы смотреть так, необходим соответствующий режим и соответствующая процедура. То есть надо оказаться в пространстве клинического исследования и в процессе оказания соответствующей помощи. Вне этих рамок мы вполне можем смотреть на ребенка совсем иным взглядом. Помнить о Фрейде все время не стоит ни в коем случае. Ребенок — это ребенок. «Полигоном для травм» он может стать только в кабинете специалиста. Я, например, провожу очень четкую границу между детьми, которых консультирую на приеме (хотя я почти не работаю с маленькими), и собственной внучкой, с которой весело играю, не вспоминая при этом ни на секунду о всех этих психоаналитических аспектах.