Монолог — это оружие экстремизма. Когда слова превращаются в пропаганду, а риторика ведет к насилию — самое время вспомнить о возможности диалога. Ослепляющая природа политического и религиозного красноречия — главная тема ритовских лекций Нобелевскего лауреата по литературе Воле Шойинки. T&P публикуют отрывки из выступления драматурга, где он рассуждает об общественной истерии, мистическом патриотизме, левацких мантрах и неполиткорректном исламе.

К теме риторики я бы предложил подойти с двух концов — политического и религиозного. При этом оговорюсь, что испокон веков во многих странах мира политика и религия — это две стороны одной, пущенной волчком монеты, движимой стремлением распоряжаться человеческими жизнями. Проще говоря — две стороны власти. Лицемерие — вот характерное свойство стороны политической, тогда как вторая сторона, религиозная, якобы зиждется на неких незыблемых основах: она претендует на это и в случаях, когда вторгается в область политики и мирских отношений. Религиозные лидеры нагоняют страх на свою паству, внушая, что само существование составляющих ее людей — и заодно государства — находится под угрозой. Народные массы охватывает истерия, в атмосфере которой сотни юношей отправляются на виселицу по законному приговору суда, признавшего их «орудиями Сатаны» и «Божиими супостатами». Что касается политики, то на той же истерической волне легко под сомнительным предлогом развязать войну, втоптать в грязь гуманность, поколебать устоявшийся миропорядок. Когда дело сделано, привластные краснобаи погружаются в здоровый сон — до тех пор, пока не возникнет нужда в новой истерической накрутке. Как мы видим, во фразе «За Бога и Отчизну» эти два понятия сопрягаются отнюдь не случайно.

«Вопрос, на который нам надо найти ответ, формулируется так: какие силы активнее всего насаждают риторическую истерию, которая грозит ослепить и связать по рукам и ногам охваченный страхом мир?»

Многие помнят, что в 1960-х существовали такие левые течения как троцкизм или маоизм — теперь на его место пришли новые радикальные движения, связанные со стремлением переделать человека, общество и окружающую среду. Среди них, к примеру, экофилия — сопереживание природе как источнику мудрости. Радикальная левая риторика троцкизма-маоизма выходит из обихода — и виною тут, главным образом, крах коммунистической идеологии. Но крах этот, как мне представляется, ни в коем случае не обесценил гуманистической основы, на которую опираются социалистические идеи.

Характерными приметами этой эпохи были акции итальянских «Красных бригад», французского «Прямого действия», немецкой «Фракции Красной Армии», их латиноамериканских и японских клонов, а также одной-двух подобных организаций на азиатском материке. Самым, возможно, сенсационным происшествием той поры было похищение и убийство бывшего итальянского премьер-министра Альдо Моро. Похищения предпринимателей ради выкупа были тогда обычным делом, зато обставленные ритуалами казни заподозренных в измене революционным идеалам, которые вершились в потаенных пещерах в Японии, до сих пор поражают воображение.

На этом радикальном фоне шестидесятых годов возникло одно из ответвлений общего умонастроения, наделавшее меньше шума, но весьма широко распространенного. Концентрированная сущность этого умственного ответвления, в целом довольно аморфного и не сулившего смертельных ужасов, представлялась мне воплощением риторики, способной со временем стать основанием для нерассуждающего экстремизма, породить градус истерии, при котором люди, в иной ситуации мыслящие здраво, превращаются в орудия временного, в лучшем случае, отказа от рационального мышления. Это явление не оставляло места скептицизму. Появилась новая общность людей со своими нравственными нормами, полагавшая себя вне существующего социального устройства. Благодушно-расслабленное общество взирало на нее сначала со снисходительной усмешкой, а потом — с трепетом.

Я начал наблюдать за этим процессом, когда отправился в добровольное изгнание и искал исцеления после того, как под ритмичную мантру «Сохранить единство страны — этому делу мы верны» жертвами убийственной риторики пали миллион или два нигерийцев. Окончание гражданской войны вызвало у нас в стране общую эйфорию, и я, выйдя из тюрьмы, все не мог решить, какая из разновидностей истерии больше меня угнетает — царивший повсюду перед моей посадкой ура-патриотический дух, исключавший всякую возможность избежать войны, или же едва скрываемое самодовольство победителей, встретившее меня по выходе на свободу. Военный успех приравнивался к божественному оправданию развязанной войны. В противоположном лагере, в отделившейся от Нигерии республике Биафра, те же события получили более трагический оборот. Тамошние молодые солдаты шли в бой с деревянными автоматами в руках, загипнотизированные побудительной риторикой, которую изо дня в день вбивали им в головы: «Нет в Африке такой силы, которой бы мы покорились». Риторика каким-то образом претворилась в игрушечное оружие, с которым сепаратисты атаковали позиции федералов. Как это было, рассказал мне коллега, до глубины души пораженный зрелищем такой атаки.

Точно также трезвомыслящие мужчины и женщины подчинились риторике Элис Лаквены и ее Господней армии сопротивления Уганде. Угандийские волонтеры не боялись неприятельских пуль, пребывая в уверенности, будто Элис сделала их неуязвимыми. Когда предводительницу арестовали в Танзании, одного университетского профессора, сражавшегося под ее началом, спросили, как он, человек развитый и образованный мог уверовать в сверхъестественные способности этой женщины и потом так долго свою веру хранить. Внятного ответа он не дал — разве только предположил, что Элис, видимо, всех их заколдовала. А то, что его соратники все-таки гибли, он объяснял слабостью их веры. Подобное отношение, увы, наблюдается во многих регионах Африки, охваченных гражданскими войнами, причем особенно оно распространено среди малолетних солдат.

Вот тут мы подходим к левацкой мантре. Во время своего добровольного изгнания я отправился в лекционный тур по европейским университетам и очень скоро осознал: дух парижского бунта жив несмотря на поражение бунтарей, но проявляется, похоже, лишь в стремлении его носителей приобщать все и вся к своему учению. Каждый день я общался со студентами и прочей разочарованной молодежью, нацеленной на революционное разрешение гнетущих противоречий общества. Одна общая особенность объединяла маоистов, маоистов-ленинистов, маоистов-ленининистов-троцкистов, сталинистов-ленинистов и других течений, разделенных дефисами — каждый считал себя носителем истинного знания о настоящем и будущем человеческого общества. Они клялись в солидарности со всеми обездоленными, как бы далеко те ни находились — хоть на бокситовых рудниках Ямайки, хоть в угольных шахтах Южной Африки. Идеологически взращенные в школе марксизма, они в анархистском ключе применили на практике вычитанную у Карла Маркса мысль о том, что Закон не бывает нейтральным, поскольку всегда стоит на страже интересов правящих классов. Поэтому в классовой борьбе, затевать и вести которую они считали главным своим призванием, закона можно не соблюдать.

Описанное — пример заразительного, но при этом лишь умеренно опасного поветрия риторической истерии, захватившей умы интеллектуалов во всем мире, истерии, для которой характерен был односторонний подход к многоликой и внутренне противоречивой реальности. Самая же опасная фраза-заклинание из арсенала студенчества шестидесятых, и в наши дни всплывающая в сознании многих, звучит так: невиновных не бывает. Мы часто слышали ее в те времена, когда воинственный дух шестидесятых с его решительным отрицанием «буржуазной морали», логически отталкиваясь от положения о сервильности Закона, неумолимо подводил к молчаливому, а порой и вполне себе громогласному одобрению терактов, похищения людей и даже убийств. Истерия насаждалась, не встречая сопротивления, путем намеренного ослепления ума — неугодные доводы отметались, а сомнения выливалось только в немой вопль. Этот неслышный, немой вопль читался порой на отдельных лицах в толпе. Прочитать его мог любой, кто не поддавался риторическому угару и давал себе труд всмотреться в лица. Сеансы эти, по замыслу организаторов, должны были напоминать знаменитые ораторские марафоны Фиделя Кастро, но больше походили на молельные бдения Билли Грэма.

Увы, в наши дни проповедниками всеобщей вины — того, что невиновных не бывает — становятся уже не завсегдатаи студенческих кафе и не воскресные персонажи из Уголка ораторов в Гайд-парке. В отличие от легкомысленных и непостоянных студентов, это люди самых твердых убеждений, не раз доказавшие на деле: собственная их жизнь обретает для них наивысшую цену, если посвящена торжеству их убеждений. Они образуют кружок избранных, в который практически невозможно попасть постороннему.

Невиновных не бывает: в этих словах с новой силой звучит прежняя риторика, по которой любая собственность — это кража, и, соответственно, все мы воры, поскольку защищаем свою жизнь, считая ее принадлежащей нам. Этот новый акцент отличает риторическую истерию пылающих шестидесятых-начала семидесятых, от той, что грозит нам сейчас. Объединение двух афористичных риторических зарядов приводит нас в края, где проповедуют, что всякая жизнь есть кража и посему любой истинно верующий может вернуть ее законному владельцу, и чем быстрее это будет сделано, тем лучше. О, если бы только можно было убедить апостолов этой веры, что высшая добродетель умеренности велит оставить восстановление справедливости личному вмешательству божественного собственника! Но нет, они уже назначили себя вершителями реституции, при которой к невинным приходят с внезапной конфискацией, и те не успевают даже утешить себя, испросив божественного прощения за прискорбную оплошность — обладание жизнью.

Вопрос, на который нам надо найти ответ, формулируется так: какие силы активнее всего насаждают риторическую истерию, которая грозит ослепить и связать по рукам и ногам охваченный страхом мир?

«Вся красота политических мантр заключается в их способности уварить любые сложные события и глобальные связи до состояния риторического бульонного концентрата — его невозможно переварить, но он, в то же время, гарантированно нравится потребителю»

Рассмотрение этого вопроса требует от нас максимальной объективности и беспристрастия. К счастью — но какой ценой за это счастье заплачено! — весь мир получил не так давно чрезвычайно наглядный пример разрушительной мощи риторической истерии, охватившей население целой страны. За этот пример мы должны поблагодарить президента одной из могущественнейших мировых держав, а именно — США. Год с небольшим назад телевизионный и радио-эфир заполонили три произнесенные президентом слова-провокации: Оружие Массового Поражения. Это была убедительная демонстрация, метафорическая и пророческая в одно и то же время: какой бы пустой ни оказалась потом подобная риторика, она успешно ослепляет людей, заводит их в тупик, объединяет чуть ли не всю нацию во имя достижения общей цели, поставленной, как позже выяснится, исходя из неверных данных. Немало других стран также накрыла волна истерии, вызванной всего-навсего прочувствованным повторением мантры «Оружие Массового Поражения». Ожидаемым образом вскоре возникла аббревиатура ОМП — то ли удобства ради, то ли просто упрямая мантра стеснялась заявить о стоящем якобы за ней содержании. ОМП сделалось едва ли не объектом религиозной веры. Люди, выражавшие сомнения в его существовании, подвергались нападкам, зачастую жестоким. Недостаточно уверовавшие страны, какие-то открыто, какие-то неявно наставлялись на путь истинный щедрыми посулами либо угрозой санкций.

Выступление президента породило выдающуюся истерию. Во многом она похожа на антикоммунистическую истерию периода маккартизма, когда недостаточно рьяное осуждение коммунистической идеологии или коммунистических симпатий среди коллег считалось непатриотичным поступком, граничащим с изменой родине. Та истерия породила обличительное клеймо — Антиамериканская Деятельность. Разнюхивать, не ведет ли кто Антиамериканскую Деятельность, и карать за нее — для этого в Конгрессе Соединенных Штатов был создан целый постоянный комитет. Сильно ли отличаются одна от другой риторическая уловка середины пятидесятых и та, что была пущена в ход на рубеже столетий? Что-что, а преемственность между ними точно существует. Словно бы ради того, чтобы не истощилось единство нации, кормившееся риторикой «внутреннего врага», в десятилетия между Антиамериканской Деятельностью и Оружием Массового Поражения были внедрены подпорки в виде Империи Зла и, позднее, Оси Зла. Вся красота политических мантр заключается в их способности уварить любые сложные события и глобальные связи до состояния риторического бульонного концентрата — его невозможно переварить, но он, в то же время, гарантированно нравится потребителю.

Стремление американского правительства принимать единоличные решения, яснее обозначившееся после страшного теракта, и, особенно, вторжение во главе дружественной коалиции в Ирак, внесли большой вклад в распространении атмосферы страха. В последнее время мы видели и слышали, как нервно — на словах или делом — Америка реагировала на попытки противоречить ей, сталкиваться с которыми она явно отвыкла. Страны, усомнившиеся в наличии у Ирака ОМП, обвинялись в ереси — точно так же, как во время оно подвергались травле американские граждане, не уверовавшие в то, что в каждом доме под кроватью прячется по коммунисту. Истерический монолог одной страны единолично господствует в мире, а от остальных стран требуется внимать ему и слепо двигаться туда, куда им велят.

Случаются времена, когда возможность диалога исключена. Но даже тогда мы обязаны противопоставлять опасностям монолога созидательный потенциал диалога, дающего шанс облегчить, а то и полностью развеять атмосферу страха. Диалог, без сомнения, способен замедлить разделение мира на два непримиримых лагеря, а в идеальном случае и вовсе его предотвратить. К счастью, не весь мир пребывает в неведении об опасностях, связанных с монологичным диктатом. Закончу я на оптимистической ноте, уроком, который можно извлечь из противопоставления двух фигур, воплощающих собой, если угодно, две полярные противоположности — монолог и диалог. Так сложилось, что эти два человека принадлежат к одной культуре и являются гражданами одной страны. Я приглашаю вас составить мне компанию на эпохальном событии, состоявшемся, что символично, в самом конце прошлого столетия в Организации Объединенных Наций. Целью его было провозгласить: пора оставить в прошлом бесплодные монологи и дружно взращивать дух диалога, единственного известного человечеству средства против риторической истерии.

Под эгидой Объединенных Наций и в сотрудничестве с ЮНЕСКО президент Ирана Мохаммад Хатами инициировал проект «Диалог цивилизаций», давший начало целому ряду сходных национальных и региональных начинаний. Я присутствовал на его торжественной презентации в нью-йоркской штаб-квартире ООН, куда по этому случаю прибыли главы нескольких государств, другие лидеры из разных стран мира, интеллектуалы, министры по делам вероисповедания и т.п. Президент Хатами произнес в этом высоком собрании речь, достойную просвещенного государственного мужа и, уверен я, ставшую сюрпризом для слушателей. Большинство присутствующих, и я в их числе, приготовились слушать главу того самого государства, чей духовный лидер аятолла Хомейни десятилетием раньше провозгласил эпоху всеобщего страха, присвоив себе право карать и миловать любого человека на Земле, приговорив к смерти писателя Салмана Рушди, якобы нанесшего оскорбление его, Хомейни, религии. Религии далеко не последней, заслуженно относимую к числу мировых, что, впрочем, не мешает считать ее, наравне с любой другой религией, лишь одной из систем описания сверхъестественного или просто суеверием.

Последствия поступка Хомейни мы расхлебываем до сих пор. На всем пространстве от нигерийских штатов Кадуна и Плато до мало кому известных островов в Малайском архипелаге, с постоянством, жаром и убежденностью в своем праве, немыслимыми до приговора Салману Рушди, пятничные проповедники в мечетях вещают о реальных и выдуманных нападках на религию, сея раздор между общинами, прежде мирно сосуществовавшими друг с другом. Кто-то может считать, что нет прямой вязи между смертным приговором писателю и вспышкой религиозной розни. Но даже если это так случайно совпало, то возможность такого совпадения многие из нас предчувствовали и вслух предсказывали на разных международных встречах. Печальные примеры были и в моей родной Нигерии, где, скажем, губернатор штата Замфара, населенного в основном мусульманами, выпустил фетву, которой приговорил к смерти молодую журналистку. Провинилась она тем, что сказала, будто пророк Мухаммад умел ценить женскую красоту. Такого рода произвол под флагом религии был абсолютно невозможен в нашем светском государстве — до тех пор, пока его не поощрил аятолла Хомейни.

«Фанатизм — главный разносчик семян страха, а религиозная риторика и так легко порождаемая ею истерия успешно борются за титул самого смертоносного оружия современности»

Призыв, с которым президент Хатами обратился к миру, нашел отклик во множестве стран — так в Грузии запущен проект под тем же названием «Диалог цивилизаций», где-то его именуют «Межконфессиональным диалогом», в самом Иране идея Хатами тоже получила развитие. Я лично участвовал в работе форума «Диалог цивилизаций» в Нигерии, в городе Абуджа, где в декабре прошлого года разразилась на религиозной почве бессмысленная и дикая резня. В поле действия культа политкорректности, которая сама по себе является парализующей разновидностью истерии, события вроде резни в Абудже объявляются темой слишком деликатной, практически запретной для обсуждения. Я такого отношения не разделяю. В том, что убивают невинных, нет ничего деликатного. Одна из моих любимейших поэтических строк принадлежит американскому чернокожему поэту Лэнгстону Хьюзу. Он писал: «Для линчеванья нет изящных слов». Я был бы не против риторической истерии, в основу которой легли бы эти слова.

Как я говорил в одной из прошлых своих лекций, в наши дни люди заметно неохотнее, чем когда-либо раньше, задаются вопросом: отчего приверженцы одних религий больше приверженцев других склонны обращать страницы своих священных книг в божественное дыхание, разносящее по всем уголкам света семена смертоубийства. Политкорректность запрещает над этим задумываться, но те из нас, кому политически некорректная правда ближе политически корректных поджогов и иных способов приблизить окончание нашего земного пути, все-таки ломают головы: как так получается, что в одной религии благостные песнопения перерождаются в призывы на оргию смерти, а в другой этого не происходит? Почему, какой бурной ни была реакция на фильм Мартина Скорсезе «Последнее искушение Христа» и на недавние «Страсти Христовы» Мела Гибсона, она ограничилась осуждением и призывами к бойкоту, тогда как к расправе над киноманами и создателями подозрительных интерпретаций священного сюжета никто не призывал?

Дело не в той или иной религии, а в том, насколько фанатичны ее последователи. Фанатизм — главный разносчик семян страха, а религиозная риторика и так легко порождаемая ею истерия успешно борются за титул самого смертоносного оружия современности. Даже теперь, полвека спустя, от прославляющих нацизм фильмов с их тысячеголосыми «Зиг хайль!» у любого носителя исторической памяти холодеет кровь. В наше время сцены массового религиозного помешательства все явственнее и явственнее воскрешают тот кошмар. Если в результате затеянного президентом Хатами диалога цивилизаций воспеваемая миллионами слава божиему величию перестанет как-либо ассоциироваться с ультранационалистической политикой, неотделимой от коллективного «Зиг хайль!», это будет означать, что мы подняли один из углов накрывшей человечество завесы страха.