Лидия Зоткина реконструирует то, как древние художники создавали наскальные изображения, рассказывает об экспериментах в археологии и объясняет, почему изучение истории может помочь сделать правильный выбор в будущем.

Где училась: гуманитарный факультет Новосибирского государственного университета (2009), Сибирская археологическая полевая школа, проходившая на базе НГУ на Алтае, в Хакасии и Красноярском крае, в Иркутской, Томской областях (с 2006 по 2010); экспериментально-трасологические школы, организованные Е.Ю. Гирей на базе института Истории материальной культуры в Московской области (г. Зарайск, 2010) и в Донецкой области (Украина, 2011); стажировки на базе университета Бордо-1 и лаборатории CNP во Франции (2008, 2011, 2012, 2013), стажировка на открытых памятниках Португалии в Фож-Коа (2012); аспирантура (2009-2013)

Что изучает: технологии выполнения наскальных изображений — петроглифов.

Особые приметы: с детства занималась классическим танцем, сейчас преподает восточные танцы

Прозвучит, наверное, довольно банально, но меня прошлое действительно всегда интересовало больше, чем настоящее. Мне с детства не давало покоя ощущение сопричастности к вещам, которые имеют историю, будь то старые книги или кирпичи старого здания. Мне казалось настолько волшебным, что сегодня мы можем прикоснуться к тому, что было частью жизни уже ушедших людей. Хотелось спросить у старых вещей, что чувствовали их хозяева. И когда у меня появился выбор, я, практически не задумываясь, сделала его в пользу археологии.

В дипломе у меня написано — «историк со специализацией «археология»», и кандидатскую диссертацию я буду защищать по специальности «археология». Но классическим археологом меня, пожалуй, не назовешь. Я бы сказала, что моя специальность — это что-то среднее между трасологом и петроглифистом, но в рамках археологии.

Мне всегда было трудно определиться с изучаемыми периодом и территорией, так как меня интересовало все. А такая специализация, как трасология, — изучение следов изготовления и использования артефактов — позволяет мне работать с самым разным материалом, от палеолита до позднего Средневековья, и на довольно обширной территории.

Кроме того, трасология и эксперимент — это одно из немногих направлений в археологии, которое возникло и развивалось внутри самой дисциплины. С помощью этих методов можно получить довольно точную информацию. Конечно, несмотря на это, наши интерпретации будут всегда оставаться в сфере гуманитарного знания, потому что все-таки мы изучаем человеческое поведение. Но в качестве оснований для теоретических построений выступает научный факт, и я считаю, это потрясающе, что мы фактически можем наблюдать и даже немного поучаствовать в процессе перехода науки на принципиально новый уровень.

С помощью эксперимента мы можем восстановить технологические процессы, связанные с получением определенной формы артефактов, например орудий труда, а затем изучать полученные следы с помощью микроскопа.

Проиллюстрирую механизмы совместной работы экспериментального и трасологического методов на конкретном примере. При анализе археологического артефакта, скажем, орудия труда, были обнаружены следы искусственного происхождения. Предположим, это параллельные друг другу и перпендикулярные рабочему краю линейные следы, сглаженная кромка рабочей части орудия (той, которая соприкасалась с обрабатываемым материалом), легкая заполировка по всему рабочему краю без четких границ. Такие следы могут указывать на использование орудия в качестве скребка — это объясняется спецификой физических свойств материалов и особенностями их сопротивления в процессе этого вида работы.

Чтобы убедиться, что наше предположение верно, необходимо реконструировать условия возникновения изучаемых следов. Исследователь воссоздает технологический процесс, который, по его мнению, должен привести к возникновению идентичных следов, в данном случае, например, скобление кожи. Если мы получаем экспериментальным путем следы, похожие на те, что удалось зафиксировать на археологических артефактах, появляется основание отождествлять и условия, в которых они возникают, — принцип, по сути, тот же, что и в точных науках, скажем, в физике.

Мы пытаемся восстановить практически все процессы, с которыми мог иметь дело древний человек: работа с кожей, выделка шкур, разделка туш, обработка кости и дерева, возделывание земли — в общем-то, все, что могло потребоваться для жизни.

Эти методы позволяют нам не просто механически сопоставлять экспериментальные и археологические изделия, но и понимать физико-химические процессы, в результате которых мы можем получить определенные следы сегодня, так же, как они были получены в древности. Эту методику разработал Сергей Аристархович Семенов. Благодаря этому фундаментальному принципу можно изучать практически любые археологические находки и получать точную информацию о функциях вещей.

А, как мы знаем, если прослеживается повторяемость какого-то признака на довольно широком спектре изучаемых артефактов, то речь может идти о закономерности, об осознанном выборе поведенческой стратегии людей прошлого.

Можно привести простой пример: скажем, мы нашли некоторое количество каменных изделий — пластин, отщепов, орудий. Если мы имеем дело с довольно древним материалом, то, как правило, органика не сохранилась и мы обнаружим лишь горстку камней и, возможно, если повезет, еще пару вещей, указывающих на хозяйственную специализацию памятника, например грузила для рыболовных сетей. Но две-три вещи могли оказаться там совершенно случайно.

А изучение обнаруженных орудий с помощью микроскопа может дать больше информации. Например, анализ показал, что бóльшая часть просмотренных орудий имеет следы использования от разделки рыбы. Так мы можем сделать вполне обоснованный вывод о том, что в хозяйственной деятельности людей, обитавших в том месте, где мы обнаружили артефакты, значительную роль играло рыболовство.

По сути дела, мы можем говорить о совершенно другом уровне получения информации при исследовании древних артефактов. Если раньше сами вещи выступали в качестве одного из основных археологических источников (то есть источников информации об изучаемых археологами явлениях), то теперь следы изготовления и использования археологических находок также понимаются как новый вид источника. Этот важнейший принцип позволяет получить массу интереснейших ответов на вопросы о людях, которым служили дошедшие до нас вещи. Главное — задать правильный вопрос.

На данный момент я почти закончила работу над диссертацией, которая посвящена изучению технологий создания петроглифов — рельефных наскальных изображений.

Книги, которые рекомендует Лидия:

Петроглифы распространены практически на всей территории Северной и Центральной Азии и Восточной Европы. Их меньше в Западной Европе, там преобладают закрытые пещерные комплексы. А вообще петроглифы и наскальное искусство, в том числе живопись, можно встретить на любом континенте. Что касается датировок, они не менее разнообразны. Известны изображения и целые памятники эпохи верхнего палеолита, хоть это и крайне редкое явление. Однако если говорить о большей части материалов на территории России и сопредельных регионов, то наиболее ранние изображения относятся ко времени неолита. Также широко распространены петроглифы эпохи бронзы и железа, а еще Средневековья.

Все, что мы делаем, изучая петроглифы, можно разделить на две категории: ответ на вопросы «когда и кем они были сделаны» и ответ на вопросы «зачем и какой смысл они несут». Моя тема относится к первой категории — атрибуция изображений.

С методической точки зрения я работаю все с тем же принципом — изучаю следы. Но в данном случае это следы, которые образуют изображения, то есть они были нанесены намеренно. Благодаря экспериментальным данным и трасологическому анализу можно судить об особенностях технического приема или материала и формы рабочей части орудий, которыми эти изображения были выполнены. Безусловно, технологический аспект изучался ранее. Сложно найти исследователя, который не обращал бы внимания на то, как выполнены петроглифы. Но проблема в том, что, несмотря на интерес к технологическим особенностям, в первую очередь изучается стилистика, то есть художественная специфика изображений.

Стилистические особенности для специалиста по петроглифам — это именно те черты, которые делают определенный образ в разных интерпретациях узнаваемым, нечто такое, что можно назвать «изюминкой». Это всегда комплекс признаков, например общий схематизм и тяготение к правильным геометрическим формам или реалистичность и архаичные черты, или особые способы изображения определенных частей тела животных.

В целом со стилистикой работает все тот же принцип — повторяемость сочетания признаков указывает на тенденцию.

Сегодня в наскальном искусстве Северной и Центральной Азии, которым я занимаюсь, исследователи выделяют несколько стилистических стандартов. Например, сложно не узнать изображения «окуневской» традиции эпохи ранней бронзы (рис. 1, по [Леонтьев, Капелько, Есин, 2006]) и ангарский стиль эпохи неолита — ранней бронзы, (рис. 3, по [Советова, Миклашевич, 1999]), или скифо-сибирский звериный стиль эпохи раннего железного века (рис. 2, по [Шер, 1979]). Однако технологические особенности, по моему мнению, также являются важной составляющей комплекса изобразительных средств, доступных древним художникам.

Моя идея состоит в том, чтобы изучать технологические и стилистические особенности в наскальном искусстве как две составляющие сложного комплекса признаков, которые позволяют нам выделить традиции в выборе определенных средств для передачи образов. И, хотя, чтобы получить убедительный результат, требуется время для изучения серии изображений с этих позиций, такой взгляд представляется более комплексным и более цельным. Будем надеяться, что это позволит в будущем получать принципиально новые данные о петроглифах и о том, когда и кто их наносил на скалы.

У меня бывают очень разные рабочие дни. Иногда я обязана быть на кафедре, потому что в некотором смысле я еще и бюрократ — специалист по учебно-методической работе кафедры археологии и этнографии гуманитарного факультета НГУ. И бывает так, что я прихожу сделать пару важных дел, но появляется еще целая гора бумаг, срочных и не очень, и в итоге собственно научная деятельность откладывается на неопределенное «позже».

Еще я преподаю «Наскальное искусство Северной Азии» и веду семинары по «Истории мировых религий». Занятия тоже требуют времени, а кроме того, подготовки. Но мне нравится преподавать: есть куда расти, и понимаешь, насколько мало ты знаешь, чтобы адекватно давать информацию студентам. Это очень мотивирует, хочется расти над собой. Думаю, что годам к пятидесяти я стану неплохим преподавателем, если, конечно, удастся удержаться в науке.

С другой стороны, обработка археологических материалов требует большого количества времени, сил и концентрации. Невозможно заниматься наукой по вечерам, в свободное от остальных дел время. В этом году благодаря работе над диссертацией у меня была возможность полностью погрузиться в исследовательский процесс. И хотя это было похоже на жизнь аскета (ну или почти аскета, который позволяет себе булки и шоколад, потому что иначе совсем все плохо), это было здорово, потому что это давало реальную возможность работать по своей теме. Я предпочитаю работать дома, поскольку у меня там есть все, что нужно: микроскоп и коробки с материалом, и никто не отвлекает. Но я еще надеюсь, что у нашей кафедры появится лаборатория, оборудованная микроскопами, так что, может быть, мой рабочий день будет строиться немного иначе.

Кроме того, в большинстве случаев сбор материалов осуществляется в поле. Сезон длится с мая по октябрь. Например, в этом году по своей теме я поработала в Хакасии, в Красноярском крае и на Алтае (на плоскогорье Укок). А еще я успела поучаствовать в раскопках могильника (Тартас-1 в Новосибирской области) и завершила свой полевой сезон стажировкой по классической трасологии во Франции.

Всегда, конечно, интересны сами находки. Когда я копала на могильнике Тартас, мне досталось не самое интересное погребение. С ним было достаточно трудно работать, так как заполнение могильной ямы было очень сильно перемешано: ноги в одном углу, рук нет вообще, и повсюду раскиданы ребра. Но в другой части могильника было вскрыто классическое андроновское (это культурно-историческая общность бронзового века, в которой были распространены скотоводство и земледелие) погребение, прямо как из учебника по археологии. Это было трупоположение — два костяка в анатомическом порядке, обращенные друг к другу. Они лежали в объятиях. Так что у нашей профессии есть еще один плюс — мы много путешествуем, а значит, неизбежно расширяем кругозор.

Сейчас сложно сказать, какие новые трудности будут в академической среде в связи с реформой, которая переворачивает далекий от совершенства, но более или менее стабильный и понятный научный мир. Если раньше можно было перечислить какие-то недостатки ситуации, но после предложить возможный путь адаптации к сложившимся условиям, то сейчас для меня самое страшное — это, пожалуй, неизвестность. И есть еще вполне вероятный сценарий развития событий, в котором я просто не смогу закрепиться в научной среде и при этом обеспечивать себя. Поэтому приходится быть более гибкой и готовой к тому, что придется начинать где-то с нуля и, возможно, делать что-то совершенно новое.

В Академгородке есть своя особая атмосфера. Это помогает, потому что тут можно найти практически любого специалиста — физика, математика, геолога. С ними можно работать в команде и получить результаты совершенно другого уровня, так что здесь большой потенциал для междисциплинарных исследований.

Плюс всегда лучше работать в научной среде — больше возможностей развиваться в правильном направлении, когда ты находишься среди специалистов по твоей теме. Мне кажется, чтобы начать что-то понимать, нужно именно «вариться в таком научном котле» и общаться с другими исследователями.

В Академгородке есть еще такой, я бы сказала, милый сердцу снобизм. Однажды моя подруга, сама не заметив, выдала такую фразу: «Ну, он же даже не кандидат…». Это было произнесено так естественно и беззлобно, что я бы сказала, что это, действительно, отражает эту особую атмосферу Академа как научного центра.

По сравнению с другими городами России, наверное, есть разница, но, мне кажется, многое зависит от конкретного научного коллектива. А если сравнивать с другими странами, например с Францией, где мне посчастливилось бывать на конференциях, общаться с коллегами и учиться, то я бы сказала, что атмосфера в научной среде не особенно отличается от той, что я видела у нас.

Если говорить о том, зачем вообще нужны археология и история, то лично я думаю, что важнее всего найти в прошлом то, что помогло бы нам сделать правильный выбор в будущем. Звучит, конечно, пафосно, но так оно и есть. Мы смотрим, как вели себя люди прошлого, пытаемся понять, что они думали и чувствовали, и стремимся выяснить, почему они поступали так, а не иначе. Но что еще важно, так это ощущение причастности к тому, что уже безвозвратно ушло. А еще есть надежда на то, что Рим вечен, потому что память о нем жива, и что о нас тоже не забудут.

Может быть, это кажется чем-то надуманным, но только представьте, если бы мы вообще ничего не знали о том, откуда мы, что мы здесь делаем и был ли кто-то до нас. Важно знать, что мы пришли не из ниоткуда, и через эту сопричастность к прошлому, пусть даже не к своим прямым корням, ощущать некую связь с общечеловеческими ценностями.

А насчет того, каким инструментом были выполнены петроглифы, это, конечно, очень частный вопрос, но из вот таких мелких деталей и складывается наше знание о далеком бесписьменном прошлом.

Узнать больше