Театральный продюсер и режиссер Эдуард Бояков стал ректором Воронежской государственной академии искусств, для которой теперь настали новые времена. Воронежец Арсений Жиляев по просьбе T&P поговорил с Бояковым о подробностях грядущих изменений, о новом образовательном подходе к творческим дисциплинам и о преодолении индивидуализма.

— Как вы видите себе образовательный проект в творческих дисциплинах? Исходя из того, что каждый художник, да и просто творческий деятель, это штучный товар, то непонятно как его образовывать, в какой форме, особенно если речь идет о государственном вузе.

— Совершенно точно: художник — это непрограммируемая, непроектируемая сущность. Это, прежде всего, божий дар. Но все равно есть некие характеристики, вполне проектируемые, которые имеют отношение к среде, почве. Скажем, на конкретном огороде может вырасти семиметровое дерево, а где-нибудь в Архангельске или Краснодаре, например, двадцатиметровое. Воронежский чернозем и в прямом и в символическом смысле — это плодородная почва. Как ректор я навряд ли смогу родить Стравинского, Мартынова, Шостаковича, Рахманинова, Прокофьева, если говорить о музыкальных гениях 20 века. А создать почву для этого я могу — в этом моя миссия.

— А как это может воплощаться в конкретике?

— Во-первых, нужно разбираться с существующей системой. Старые факультеты должны не просто остаться, но фактически возродиться, стать снова актуальными. Это музыка, живопись и театр. Нужно преодолеть понижающую селекцию, потому что во всех перечисленных дисциплинах она сейчас явно проявляется. Современный скрипач играет хуже, чем 50 лет назад, современный актер хуже подготовлен, чем актеры Станиславского или Товстоногова, давайте это осознаем. Современный художник хуже образован, у него проблемы с рукой, рисунком, композицией — классическим, академическим образованием. Надо это преодолевать, и это можно преодолевать.

«Если вы учитесь на композитора, вы живете внутри придуманной кем-то истории, где все нужно знать и типа вы должны сказать что-то большее, что-то следующее. Но нет, это не так. Развитие есть. Ремесло есть. Но оно развивается не хронологически…Оно передается от мастеров, пассионариев»

— А есть какие-то идеи насчет преодоления этого? Кого вы будете привлекать?

— Могу назвать Владимира Мартынова, выдающегося композитора и главного для меня философа нашего времени. Первые его две книги были посвящены богослужебно-певческой практике: «История богослужебного пения» и «Пение, игра и молитва…» — это книги о музыке, которая была в православной России до изобретения современной нотной нотации. Есть такой музыкальный ансамбль «Опус пост», в основе которого, можно сказать, философия Мартынова. Это теория преодоления авторства, индивидуализма, эгоизма, всего того, что делает нас сейчас еще большими европейцами, чем сами европейцы. Сейчас важно понимать, что авторство — это одна из эпох, имеющих свой конец.

— А расскажите тогда о вашем отношении к коммунистическому искусству, коммунистическим досталинским практикам? Там же как раз был бригадный метод создания произведения, производственное искусство.

— Там было очень много прекрасного. Читали первые тексты Платонова в нашей воронежской газете «Коммуна»? 20-й год, редакционная статья типа «Как мы победим космос?». Вопрос космоса важен. В 20-й год! Вы представьте, каким был 20-й год прошлого века? И вот в это время они размышляли о победе над космосом. Ведь материя она же гадкая империалистическая, это же надо преодолеть! Конечно, там был невероятный какой-то выброс, экстаз, если говорить про содержание. Это и привело к расцвету многих практик, например к Мельникову и Леонидову, если говорить про архитектуру, к единственному времени, когда Россия была мировой столицей архитектуры.

— Можете рассказать подробно об идеях для факультета, связанного с искусством? Я так понял, что помимо живописи будут новые отделения?

— Я пока не знаю, как это будет называться, но современное искусство, конечно, будет заявлено. Как раз учеба, если мы начинаем говорить об современном искусстве, становится все интереснее. Потому что ремесла-то нет, а знания о ремесле должны быть обязательно. Но обучение должно быть совсем другое, и оно не должно встраиваться в обязательную историческую парадигму. В этом отношении Мартынов отвечает на вопрос о современном искусстве очень точно: «Мы не осознаем, что Моцарт не слышал Баха никогда, он его не знал». Сейчас такое как бы невозможно — если вы учитесь на композитора, вы живете внутри придуманной кем-то истории, где все нужно знать и типа вы должны сказать что-то большее, что-то следующее. Но нет, это не так. Развитие есть. Ремесло есть. Но оно развивается не хронологически…Оно передается от мастеров, пассионариев. А они то кучками рождаются, как немецкие романтики-писатели, то «забывают» на десятилетия и века какие-то территории или эпохи.

—Понимаю, о чем вы говорите, но мне не ясен подход. Есть некая государственная, социальная машина со своей бюрократией, стандартами, как же быть с ней?

— Она преодолевается. Конечно, есть машина, есть инерция. Ну и что? Когда я делал театр «Практика», не было ничего похожего, не было театров без труппы, не было театров, где играются только современные пьесы, не было такого формата. Когда я делал «Золотую маску», не было ничего похожего на фестиваль, который сегодня, кстати, воспринимается как очень консервативный и традиционный. Когда я начинал, не было музеев современного искусства, «Гаража», «Винзавода». Понятно, что вы скажете: «Гараж», «Винзавод» — это частная инициатива. Соглашусь, это очень важно: строить такие вещи на частной территории.

«Можно создать частную школу дизайна, архитектуры или даже кино. Люди будут платить за это образование, потому что оно адаптировано к рынку, это инвестиции. А как быть с оперным певцом?»

Когда я стал ректором в Воронеже, в Москве уже существовала Британская школа дизайна. Про нее можно говорить разное. И про то, что вокруг создается и про нее саму, но я сейчас имею в виду некую отстроенную систему, которая адаптирована к западному стандарту и к рынку. Система достаточно высокого качества, там все сертифицировано, там вообще все неплохо. И я осознаю, что Галя Солодовникова, с которой я делал несколько спектаклей, которая закончила St Martins, будет лучшим преподавателем, чем кто-нибудь из Строгановки. Галя, кстати, и преподавала в «Британке»… Да, я не раз сталкивался со скепсисом моих друзей в отношении к государству — «с ним невозможно иметь дело». Мол, нельзя что-то перестроить, все так заражено, нужно строить на чистом месте, в «поле». Но только таких фондов, которые могли бы создать эндаумент в несколько миллиардов и сказать «давай, строй» — этого пока нет. Мне никто этого не предложил, включая тех моих знакомых, у которых миллиарды есть.

А ситуацию нужно спасать, мостик должен быть, ниточка должна не рваться, ее наоборот нужно укреплять, подвязывать, поэтому я прыгаю в этот ужас, в эту абсолютно советскую и даже брежневскую сферу. У нас нет небрежневских институций, они только рождаются и в этом смысле рождаются Британская школа дизайна, «Гараж», Артплей. Понятно, что они развиваются опережающе, что их будет больше и больше. Но ждать нельзя, потому что те педагоги, которые учились еще, скажем, у Растроповичей, они должны что-то передать… И потом есть законы жанры. Можно создать частную школу дизайна, архитектуры или даже кино. Люди будут платить за это образование, потому что оно адаптировано к рынку, это инвестиции. А как быть с оперным певцом? Качественную частную оперную студию или хореографическую школу создать сегодня в России нельзя … Впрочем как и везде.

—А преподаватели будут приезжать? Известны ли уже имена тех, кто должен быть в этой академии?

— Я могу назвать тех, с кем мы договорились, хотя не подписали пока контракты, готовим. Мартынов с курсом «Музыкальная антропология», Татьяна Гринденко приезжают уже в ноябре. Татьяна начнет готовить со студентами программу, курс старинной и современной музыки, то есть того, что не преподают качественно у нас в стране. Еще , наверное, стоит назвать человека, который будет отвечать за драматургию. Вообще, драматургия — важнейшая часть системы, это очень важная вещь для музыкантов, художников, потому что законы одни. Законы композиции вообще универсальны. Я не знаю формулы, но я знаю, что они есть. Драматургия — это что-то, что имеет отношение к присутствию, переживанию, вещам, которые одновременно и уникальны, и универсальны, мифологичны. Плюс нарратив, плюс весь тематический аспект, который выражается в драматургии. Как бы современные художники ни любили писать умные тексты на своих выставках, все равно литература остается литературой. Человек, который профессионально владеет словом, лучше выразит те процессы, которые происходят в обществе на уровне темы и на уровне языка. Потому что язык меняется постоянно, сегодня кстати быстрее, чем раньше. И функция драматургии — фиксировать существующую речь. Эпос и лирика, они не связаны с речью, это авторское сознание, вы можете думать и выражаться как угодно и быть при этом выдающимся поэтом. А драматург, помимо необходимости быть интересным самому себе, должен еще улавливать состояние языкового космоса и фиксировать его. Если люди через сто лет посмотрят тв-передачи 2013 года, то они могут подумать, что мы так разговаривали. А ведь мы так не разговариваем, людям будущего нужно будет пьесы читать, чтобы понять как это было на самом деле. Поэтому дай Бог нам хороших драматургов.

С этим будет работать Елена Ковальская. Я ее считаю сегодня важнейшим человеком в драматургии, не говоря о том, что это человек, который в театре очень неплохо разбирается, все-таки она создавала рубрику «Театр» в журнале «Афиша» и до недавнего времени ее вела. Я уже моральное право имею сказать, что она будет с нами, она провела только что блестящий первый семинар. Если кто-то сможет вырастить драматурга — то она.

Радуюсь, что могу назвать Антона Адасиинского из театра «Дерево», который много-много лет обитает в Дрездене. Славу Полунина, Михаила Шемякина — это великие педагоги и личности, по-моему. Вообще, в случае с приезжими преподавателями мы хотим разработать систему педагогических резиденций. Мы сильно пересмотрим процесси постараемся избежать двух крайностей, которые и есть зло. Первое зло — это институт как совершенно закрытая раковина. Максимум в этой раковине — встреча с каким-нибудь знаменитым артистом: привезли, показали и увезли. И при этом декан сидит и говорит: «Дорогие студенты мы вам представляем народного артиста…» Вторая крайность — это постоянная череда мастер-классов, лекций, тусовка такая… Мы сейчас позовем чувака, который оскаровского лауреата воспитал, а завтра лучшего каскадера. Через неделю у нас мастер-класс лучшего оператора, и пошло-поехало. Люди крутые, но в результате — ничего. Потому что эти звезды не внутри учебного плана, они приехали случайно и уехали случайно. Они не щупают этих студентов, не знают их по именам, а те не получают заданий. Ведь главное — это то, что будет происходить между приездами Адасинского или другого преподавателя. И в головах, и в вузе. Главное — внутренняя, глубокая работа. Адасинский приедет четыре раза в год — это очень много. Неделю он будет со студентами, с утра до вечера. Они после этого месяца два будут в себя приходить. И в эти же два месяца они должны выполнять его задания, слушать лекции по истории, английский язык учить, ну и все прочие вещи. Это серьезный для меня вызов — сделать так, чтобы студенты после мастер-класса Адасинского выполняли задания домашние. Так же про Гриденко, она приехала, уехала через 10 дней. А студенты должны все, что она в компрессированном виде за эти 10 дней дала, развить, принять и к следующему приезду «опустошиться», чтобы она в них новое начала вкладывать.

«Как бы современные художники ни любили писать умные тексты на своих выставках, все равно литература остается литературой. Человек, который профессионально владеет словом, лучше выразит те процессы, которые происходят в обществе на уровне темы и на уровне языка»

Вот между двумя крайностями, про которые я говорил, существует некая идеальная, сложноуловимая, но все-таки существующая золотая середина. В этом случае — я рисую идеальную систему — не может быть конфликта между приезжими и местными педагогами. У местных ведь тоже есть «своя неделя». Только это не неделя, а два месяца, в течение которых ты 2 раза в неделю читаешь лекцию. И если Шемякин и Адасинский сделают со студентами рывок (а я в этом уверен) — любой настоящий преподаватель из местных, воронежских, захочет конкурировать. Таким образом, моя модель состоит из 4 четвертей.

Первая — это внутренние лекционные занятия. Вторая — это внутренняя практика, для музыканта это мастерство, для театрального актера тоже, включая постановку дипломных или курсовых спектаклей. Третья четверть — приезжий лектор. И четвертая — это внешняя практика. Это самая сложная, самая затратная часть, но без нее невозможно строить процесс, и я никогда не пойду на то, чтобы ограничиться первыми тремя частями. Студенты должны видеть мир, страну, Москву. Это и есть учеба. Шемякин живет во Франции в замке 15 века. Вокруг — несколько десятков гектаров земли. Рядом с замком — библиотека площадью в 1000 квадратных метров. И кажется, мы осознали, что без студентов это не имеет смысла.

— То есть внешняя практика будет проходить в мастерских в его замке?

— Да, да. У Полунина тоже есть потрясающие студии во Франции, у Адасинского — в Германии. Студенты Шемякина будут встречаться с ним каждый год на западе по моей схеме. Это долго, на месяц, это не в гости на пару дней, это учеба, труд. Таким образом, они должны будут четыре раза за время учебы приехать к Шемякину и четыре — к остальным, разным. Студенты Адасинского должны будут съездить к Шемякину один раз. То есть если вы мой учитель, я у вас каждый год работаю, а к вашему коллеге я приеду один раз. Кстати, найти деньги, тревел-гранты на программу с такими серьезными именами относительно легко, это меня порадовало.

— А вот когда вы выбирали этих преподавателей, это был ваш личный индивидуальный выбор или были люди, с которыми вы советовались?

— Нет, это мой личный выбор. Можно конечно, ответить как-то шутливо, что я дружу с лучшими, но зачем шутить, это действительно так. Еще это облегчает коммуникацию. Это ведь не экономический саморегулируемый климат. Вот ты создал правильную концепцию, хороший инвестиционный климат и люди, деньги «потекли» к тебе через фондовый рынок, например. Здесь этого климата пока нет, нет этих законов, здесь все связано с личным отношением. И слава Богу. Если был бы рынок — Воронеж не выдержал бы конкуренции, проиграл Тюмени или Москве, а так не проиграет. Человека, которого я не знаю лично, мне будет труднее заинтересовать, увлечь. Хотя я открыт и если будет кто-то, кого я не знаю лично, но очень уважаю, я прибегу и сделаю все, что угодно, лишь бы он приехал к нам. А для уже приглашенных мною звезд, состоявшихся и успешных художников эта история прежде всего про энтузиазм. Поехать в Воронеж и организовать там невероятный университет… Это утопия конечно, но только они, утопии, мир и меняют. Первый вопрос Шемякина был: «Эдуард, Воронеж — это где? Я же мало в России живу…» А через два часа он просто, спокойно и по-мужски, как это может, сказал: «Я с тобой». И я знаю цену этому слову.

— А если говорить о заработных платах преподавателей? Я могу ошибаться, но, по-моему, Академия искусств — один из самых низкооплачиваемых вузов. Планируются ли в этом какие-то изменения? Сколько будет средняя зарплата?

— Изменения, конечно, будут. Сегодня средняя зарплата — чуть больше двадцати тысяч. Какая она будет через два года — для меня тоже секрет. Все будет пропорционально расти. Сегодня дотация вузу 60 млн, и зарабатывает он два миллиона. Это ужасная пропорция. Вуз должен зарабатывать услугами, коммерческими курсами, платой студентов за учебу (без сокращения, конечно, бюджетных мест), концертной деятельностью, научно-консалтинговой работой и так далее. Вуз должен делать все — проектировать фестивали, участвовать в программе социальной рекламы, быть агентом архитектурного конкурса — то, что например Стрелка делает сейчас с парком Зарядье, на месте гостиницы Россия. Когда будет настоящая академия, настоящий вуз, мы будем главными экспертами в области, кто если не мы? Ну и спонсоров, попечителей конечно будем искать. Уже есть первые. Причем и воронежские, и московские.

— Последний вопрос про идеальное будущее. У вас есть какой-то образ будущего, где эта миссия успешно завершится, и вы поймете, что в этом стоит поставить точку и делать следующий шаг? Как должен выглядеть этот проект?

— Когда вы начинали задавать свой вопрос, я и не думал отвечать, потому что нельзя отвечать на такие вопросы. А сейчас, когда вы закончили спрашивать, у меня и ответ родился. Конечно, это должно быть связано с внутренним ощущением, что это может работать без тебя. И все. Так было с Золотой маской, театром «Практика», Пасхальным фестивалем, моими главными проектами. Поэтому отвечаю так: когда ты создаешь структуру, которая может работать без тебя, можно уходить. Вверх, в сторону, вниз. Я точно не отношусь к числу людей, которые были первыми, а после не могут опуститься вниз, например, до преподавателя. Может быть, я кому-то передам этот вуз, а сам наконец-то буду заниматься тем, что намного интересней. Мне 80% времени было бы интересно проводить со студентами. Но пока я не позволю себе больше 20-30%. Сейчас надо строить.

Узнать больше