Мир новых медиа постоянно ускользает от четких формулировок и непрерывно размывается усложняющейся динамикой взаимодействия материального и цифрового. Где проходят границы новых медиа, что будет важно в ближайшие несколько лет и какая связь у прогресса с реакцией — об этом T&P поговорили с теоретиком культуры Дмитрием Галкиным.

Дмитрий Галкин, исследователь и теоретик цифровой культуры, кандидат философских наук, доцент и старший научный сотрудник НОЦ PAST ТГУ.

— Давайте определим, где проходят границы новых медиа.

— Прелесть новых медиа состоит в том, что границы подвижны и эта подвижность как раз и интересна. Когда в девяностых появился термин, новыми медиа стали называть все, что делается на цифровой базе. Например, цифровая фотография — это новые медиа, потому что ее легко постить и редактировать. Видеоигры — тоже новые медиа. По мере развития интернета, вебсайты, все цифровое, что происходит в интернете, — это новые медиа. История обрастала форматами, форматиками и понятиями, что новые медиа, например текстовые и гипертекстуальные, интерактивные, гибридные, соединяют в себе максимум предыдущих медиформатов — звуковые, аудиофайлы, визуальные, видеофотографии, сканированные образы, текстовые, анимированные, сделанные в электронном виде. В девяностых эта идея завоевала популярность и интерес: «А может, можно все? Может, все оцифруем, и тогда все будет тотально новыми медиа, все будет виртуально, электронно, на экранах, интерактивно, гибридно, гипертекстуально — все шикарно». Но потом появились социальные сети, их особо никто не ожидал, никто не прогнозировал подобного бума, и вдруг новый термин — social media.

Мне кажется, что именно из-за этой нестабильности и недооцененных возможностей цифровых технологий, новые медиа — интересный сюжет. В теории медиа смысл заключается не столько в самих форматах, которые можно найти. Все эти характеристики и гипертекстуальность, и интерактивность — все это уже было, и смысл не в этом. Смысл в том, какие возможности открываются и какие границы расширяются, сдвигаются. Благодаря новым медиа мы можем совершенно иначе представить и понять, что такое границы и структура domestic life — домашней среды: от тривиальных и веселых вещей типа умного унитаза до умных домов. Это совершенно другой формат, у него другие границы, другие возможности.

— Что транслируют эти новые медиа?

— В классической функции медиа передают сами себя. Маклюэновский вариант. Для новых медиа важно, что содержание сообщения конструирует и адаптирует тот, кто медиа пользуется. Нет такого привилегированного автора, который сказал «вот я тебе послал то-то, играй». Концепция социальных медиа и веб 2.0 как раз с этим и связана. Нет сообщения, есть то, что конструируется с помощью медиа, — я сам произвожу и сам получаю. То же самое с domestic life — естественно, можно сказать, что робот, который ползает по полу, передает нам сообщение про чистоту, но мне-то кажется, что он передает сообщение про варианты использования новых медиа. Если робот так ползает, то у нас могут быть другие способы изменить то, как устроен мой дом. Например, взять и сделать на основе электронной книги виртуальную среду, которая визуализирует то, что я читаю. И это совсем другое интерьерное решение и опыт прочтения. В этом и есть интерес, тот опыт, который рождается, а опыт задает контент, значение того, что я хочу узнать, сказать, понять.

«Православная церковь клеймила интернет как бесовскую технологию, а сейчас они забыли об этом. Они проиграли эту игру, технологии заставили их переинтерпретировать свою позицию, так же как коммунисты выступали против православной церкви, но потом все стали срочно православными. А дальше мы смотрим, что будет»

— То есть изменился сам формат медиа?

— Я и хотел сказать, что границы сдвигаются. Можно обратиться к трактовке опыта Фуко: границы сдвигаются в плоскостях знаний и возможной осведомленности о чем-либо в плоскости власти, но не в редуцированном варианте, что кто-то имеет власть надо мной, а власти вообще — форматов контроля. Я показывал пример с умными домами — пришли к тебе гости, а ты подкачал информацию о них и узнал, не участвовали ли они в каких-то сомнительных делах. Сегодня я могу организовать свою жизнь, выстроить свой образовательный процесс, например Coursera — бесплатное электронное образование в новой медийной среде. Еще 5 лет назад я и предположить не мог, что могу взять хороший курс в Стэнфорде, но сейчас это делается в течение нескольких минут. Это принципиально другой опыт. Меня не контролирует никакой университет, никакая приемная комиссия, мне никто не навязывает учебную программу, это моя индивидуальная практика конструирования себя. Я попадаю в сообщество и там расширяю эту практику — вот новые медиа, дающие мне новый опыт. При этом в этот новый опыт вовлечен не только я, такой умный, но и вся система образования, потому что она на это смотрит и думает: «Да…». Вот граница сдвинулась. Теперь появилась другая идея высшего образования.

— Теперь надо, чтобы все прежние институции отреагировали, стали более гибкими и подстраивались под эти медиа?

— Этот вопрос мне и кажется самым важным. Какая игра начинается? Технологии открывают поле, в это поле приходят все с разными идеями и с разными предпосылками. Когда-то православная церковь клеймила интернет как бесовскую технологию, а сейчас они забыли об этом. Они проиграли эту игру, технологии заставили их переинтерпретировать свою позицию, так же как коммунисты выступали против православной церкви, но потом все стали срочно православными. А дальше мы смотрим, что будет. Университеты начнут искать концепты и идеи, как в эту игру вступить и что-то получить новое, либо, наоборот, они займут позицию более консервативную. Знаете, как говорят в Оксфорде? «Мы 700 лет на этой земле стоим, мы пережили все: реформацию, контрреформацию, индустриальную революцию, буржуазную, информационную и все остальные тоже переживем, мы Оксфорд». Но некоторые «злые языки» говорят, что они активно теряют свои позиции. Границы сдвинуты. Что мы будем делать?

В этом смысле, идея новых медиа как раз прикольная. Они каждый раз новые и постоянно находятся в становлении. Я пытался показать, куда эти границы сдвигаются, хотя я не претендую, что все вещи разметил. Ольга Шишко правильно сказала, что я не стал разводить дизайн и искусство, но явно, что художники и дизайнеры эту границу постоянно двигают. Это прикольно и для самих дизайнеров, и для художников. То же самое касается границ тела и того, как тело вступает в новые медийные контексты и под их влиянием меняется. Например, тренировочные носимые интерфейсы, google glass, биобудильники, интернет вещей и так далее. Мне кажется идея интернета вещей немного утрирована, но потенциал у нее замечательный, потому что это новый дискурс, который пытается уловить, а что же там происходит? Дальше мы начинаем наблюдать, что технологические возможности неограниченного цифрового обмена данными приводят к тому, что привычные дискурсы авторского права и частной собственности не работают. Какие решения есть? Есть решение Creative Commons, open source, и они очень адекватные.

«Идея частной собственности — это классический либерализм. Когда я начинаю делиться, я не либерал, потому что я не плачу. Это очень важный вопрос»

— Либеральные?

— Не совсем, потому что идея частной собственности — это классический либерализм. Когда я начинаю делиться, я не либерал, потому что я не плачу. Это очень важный вопрос. Дальше мы смотрим, как на это реагируют: начинают принимать антипиратский закон, душить разные каналы, давать сроки — реакция, достаточно консервативная. В этом смысле она либеральная. Либерализм становится консервативен, потому что он неадекватен нынешней ситуации. Против оказываются вроде бы те, кто активно должен бороться за капиталистические либеральные ценности, и они ищут компромисс, они понимают, что это удавка. Удавка — потому что она дает инструмент, уничтожающий весь потенциал этой технологии. В конце концов, я это трактую в своей книге как дилемму цифровой культуры. Технологии провоцируют дилеммы. Из этих дилемм могут быть разные выходы. Например, одно из решений — это победа ценностей консервативного толка, когда всех начинают душить, как примерно в Китае. Другой выход, мне кажется, более продуктивный, обсуждается уже лет 10 — креативная экономика и knowledge managemen, которые пытаются уловить возможности и сохранить их, а не душить. Дилемма противоречия обострена технологически, и дальше должен быть ответ.

В США это очень интересная история, и они зашевелились быстрее всех. Стэнфордские юристы сразу показали, что душить интернет — это не выход, потому что весь потенциал технологии этим и убивается. А если вы хотите, чтобы эта технология развивалась, была доступна для бизнеса и у нее была своя жизнь, раскрывающая ее возможности, то не надо туда лезть. Была история с Napster, довольно много примеров, и в какой-то момент приходит Стив Джобс и говорит, что надо менять модель торговли и оценки, то есть продавать песни по одной, а не по доллару. Вот это реально компромисс, это уступка, потому что с точки зрения звукозаписывающей компании надо впарить нам альбом за 20 долларов, потому что невыгодно продавать песни по доллару. Джобс ходил и несколько лет их уговаривал. Они же не хотели этого делать, и при этом уровень продаж постоянно падал. В конце они все равно согласились. Теперь нормальный человек идет и покупает песню за доллар. В итоге эта бизнес-модель оказалась эффективной и достаточно компромиссной, потому что она снижает маркетинговое давление «купи все, включая то, что тебе не нужно».

— Значит, нужно искать новые компромиссы, новые модели и решения?

Мне, наверное, ближе такой вывод, но я понимаю, что в игре существуют совершенно разные подходы и толкования. Вполне может быть, что сейчас пошла консервативная волна в России и в Европе и она может на какое-то время стать выигрышной, судя по тому, какой сейчас насильственно-уголовный элемент педалируется в этой теме. Более того, мы знаем, чем больше прессуешь, тем больше протестных ответов. К примеру, торрент-трекеры. Люди, особенно молодые, привыкли к ним. Это нормальный образ жизни, и он достаточно легальный, потому что я обмениваюсь своим. Я ни у кого ничего не ворую, поэтому легального основания душить эту историю нет. Следовательно, отказаться от этого сложно, такая практика естественна. И мне кажется, что те структуры, которые начали практику торрентов переводить в компромиссный интернет-легальный вариант, — они молодцы. Не надо гнать людей, чтобы они в кинотеатрах отдавали свои деньги. Уже другой мир, все. Технологии настаивают, давят, у них свой фатальный путь. Надо в этой игре как-то участвовать. И не надо думать, что мы знаем, какой будет результат.

«Интересный, с открытым финалом, противоречивый процесс культурной динамики. Возьмите историю с Викиликс и со Сноуденом. Вроде бы тотальный надзор, грядущая матрица, но эти люди показали, насколько все тупо и тривиально»

— Что делать с ощущением боязни и потери содержания и ценностей? Разговоры про новые медиа видятся скорее как разговоры про форму. Понятно, что медиа — это и есть сообщение, но нет ли при этом риска потери ценности, духовности, рефлексии?

— Мой подход показывает, что содержание, культурно-релевантные дискурсы, придающие смысл технологиям, — это непременный участник игры. Их нельзя выключить, их нельзя убрать. Вопрос заключается в том, какие из этих дискурсов адаптируют, ценностно включают новые технологии.

— Практически все проекты, все девайсы, о которых вы говорили, либо про функциональный дизайн, либо про развлечения.

— Вспомните историю кино, фотографии. Что мы в этой истории видим? Кино приобрело популярный в узких кругах арт-хаусный духовный аспект после того, как оно состоялось как развлекательная технология. Фотографию даже никто не хотел признавать искусством. И в этом смысле роль искусства, как одного из интерпретаторов и одной из культурных сил, которые технологии адаптируют, заключается в том, чтобы найти такие ниши и возможности. Но мы должны понимать, что сложные духовные вопросы, идеи, ценностные интерпретации, не являются массовым достоянием, правда же? Это удел определенных слоев, тяготеющих к этому, интересующихся. Я пишу и сам занимаюсь сайнс-артом, и я вижу, как художники делают колоссальные усилия, проблематизируя ценностные аспекты технологий, пользуясь самими технологиями. Я не наблюдаю никакой угрозы и духовной деградации. В свое время парижская интеллигенция садилась спиной к Эйфелевой башне или Гете испугался паровоза, но в конце концов что произошло? Фотография прикончила салонную мимитическую живопись. И что мы получили дальше? Под влиянием фотографии и технологической визуальности мы получили импрессионистов, европейский авангард с экспериментами, сложным контекстом. Потом сюрреалистов, которые попытались развивать совсем другую сторону гуманистистических идей.

Пока эта сфера — искусство, гуманитарные науки, литература, — пока она жива и затягивает в себя интересующихся, практикующих, исследующих людей, я не вижу никакой проблемы. Также я не вижу проблемы в том, что развлекательная сфера — гигантская и полностью базируется на технологиях. Полностью. Все, что ни возьми в массовой культуре, по определению технологическое. Технологическая репликация — один из главных критериев массовой культуры. Но фатальной угрозы нет. Есть достаточно интересный, с открытым финалом, противоречивый процесс культурной динамики. Возьмите историю с Викиликс и со Сноуденом. Вроде бы тотальный надзор, грядущая матрица, но эти люди показали, насколько все тупо и тривиально. Всегда есть альтернативный деконструирующий элемент, который разоблачает и создает совершенно другую картину происходящего. В этом и есть интерес. Что было с цифровой культурой? Что дальше будет с искусственной жизнью, то есть интеграцией технологий цифровых и биологических, и в каких форматах это будет существовать.

— В целом у вас позитивный настрой по поводу технологического будущего?

— Позитивный настрой — это субъективное состояние, и оно меняется. Когда люди сталкиваются с ошибками и дисфункциями цифровых гаджетов, они понимают, что это все фигня. Они понимают, что живые переживания, близость с реальными людьми интереснее и важнее, чем общение в соцсетях. Сразу возникает другое отношение. Меня какие-то вещи беспокоят, например аддиктивный потенциал цифровых технологий, видеоигр, социальных сетей. Мне кажется, он явно недооцененный, и его психологические последствия и социальные угрозы не вполне понятны. Кто-то романтизирует эту зависимость, говорит, что это определенная любовь к технологиям, определенная форма близости. Может быть, я тривиален, но меня эта тема беспокоит и в моей личной жизни тоже. Я хотел бы получше понять, разобраться и найти интерпретационную подложку под это все, потому что это беспокоящий и фатальный пресс со стороны технологий. Многие люди просто не в состоянии сопротивляться, воспринимая это как естественное состояние, даже вопрос о собственной адекватности у них уже не встает. Хотя в общем он должен вставать!

«Технологии чем дальше, тем больше зеленеют. И они будут зеленеть, хотим мы того или нет, и они будут очень зеленые. Экологический дискурс в 60-х, встретивший лицом к лицу индустриальную технологическую ситуацию, нашел способы ее переломить»

Не могу сказать, что это очень позитивный настрой. Я в своей работе использую заезженный образ, но с технологиями он удачен — это вавилонская башня, тот же амбициозный цивилизационный проект «крутых» амбициозных людей, которые с помощью технологий хотят добиться всемогущества, всезнания, вездесущности. Это и есть идея вавилонской башни — добраться до небес и стать равным богу. Я не хочу этот образ использовать как христианское назидание, но он хорош, чтобы показать, что с башней в итоге стало и к чему такая экстремальная амбиция может привести. Но я не поддерживаю апокалиптичных авторов, которые говорят, что все — конец, экологическая катастрофа. Мне-то, наоборот, кажется, что технологии чем дальше, тем больше зеленеют. И они будут зеленеть, хотим мы того или нет, и они будут очень зеленые. Экологический дискурс в 60-х, встретивший лицом к лицу индустриальную технологическую ситуацию, нашел способы ее переломить. Например, ввел стандарты выхлопов углекислого газа и тому подобное. Это был очень классный ответ. Сейчас и дизайнеры зеленеют, и разработчики топлива активно зеленеют.

Нет у меня ни апокалиптического, ни позитивного настроения, потому что и те и другие взгляды — идеологические. А поскольку я исследователь, мне интереснее понять, а есть ли ответы и какие они? В сфере биотехнологий появилась биоэтика. Люди пытаются сформировать дискурс относительно использования разных аспектов биотеха: от клонирования до стволовых клеток. Изначально позиция была жестко консервативная реакция — все везде позапрещали. Что мы в итоге получили? Авантюрных венчурных дельцов, которые ищут и создают лаборатории в нейтральных ситуациях и пытаются из этих технологий выжить все, что в них заложено. В какой-то момент этот реакционизм начнет сдавать позиции, но в начале все увидели апокалипсис, вроде давайте Гитлера клонировать. Кстати, не так давно мы обсуждали эту тему с британским социальным теоретиком Стивом Фуллером и пришли к выводу, что в этом вопросе есть два основных философских принципа. Первый — принцип предосторожности, который настраивает на консервативный лад, на уровне законодательства, и видно, что сейчас действует именно он. Его главный постулат — максимально держать оборону статуса-кво. И второй принцип — проактивности, лежащий в основе инноваций, принцип эксперимента, реализации, достижения чего-то нового. В России странная ситуация. Мы собираемся вообще-то модернизироваться, нет? И тогда должен действовать принцип, предполагающий риск, свободу и инициативу. Но реальная политика выстраивается по принципу предосторожности — как бы чего куда ни пошло. И какой будет баланс этих принципов, никто не знает, но он будет, и будет подвижен, нестабилен. Я исследователь, а не разработчик. Если ты разработчик, то не можешь просто сидеть с принципом предосторожности — ты ничего не сделаешь. У исследователя более гибкая позиция, но не менее важная.