Режиссер Хармони Корин — автор дисней-порно «Отвязные каникулы», пронзительного «Мистера Одиночество» и провокационных «Трахальщиков мусорных бачков» — признается, что всегда пытается прекрасное сделать уродливым, в кино больше всего любит неловкость и бессмыслицу, а с Вернером Херцогом предпочитает говорить о беконной эстетике. «Теории и практики» публикуют монолог, который обнаруживает в сорокалетнем режиссере подростка-мечтателя.

Когда я вижу что-то прекрасное, то сразу начинаю думать, как сделать его уродливым, а когда я вижу что-то по-настоящему отвратительное, я задумываюсь, как превратить его в прекрасное. Мне нравится извращать природу вещей. Это кажется странным, потому что на самом деле я не знаю, почему я так делаю. Просто в мире есть определенные вещи, которые я хочу видеть, и я хочу их видеть определенным образом. Я стараюсь не рационализировать, даже не пытаюсь понять их. Я не верю в самоанализ и не хочу знать, почему я делаю то, что делаю. Мне кажется, что я никогда этого не узнаю. Меня всегда почему-то тянуло к определенному типу людей, меня всегда привлекали персонажи, живущие вне системы, персонажи-мечтатели, бродяги, люди, изобретающие свою собственную реальность, собственный язык, аутсайдеры. Мне кажется, что безграничные мечтатели — те, кто чисты душой, в конце концов страдают больше всего. Общество и реальный мир, как я заметил, умеют дать пинка под зад. Но для меня нет ничего важнее мечты. Мечта поддерживает нас. Дело не в индивидуальном успехе или неудаче, но в мечте. Мечта — это то, что помогает протянуть еще один день.

Мне всегда казалось, что лучше всего — чувствовать множественные эмоции. Увидеть, например, что-нибудь смешное, но чувствовать вину. Если меня что-то трогает, то это обычно действует на нескольких уровнях: например, что-то может меня привлекать, но одновременно вызывать отторжение, или обнадеживать, но печалить. Если во время монтажа я вижу, что сцена действует таким образом, то я оставляю ее в фильме. Фассбиндер, или кто-то еще, говорил, что снимать кино — это как строить дом. Что некоторые его фильмы были словно половицы, одни словно стены, другие словно дымоход, остальные словно кухня или спальня. По его идее, к концу жизни он построил дом, в котором мог жить, и все фильмы были сделаны в разные моменты его жизни и по разным причинам. Мне это всегда казалось понятным, чувствовалось, что это правильно.

«Я до сих пор верю в то, что гонюсь за ошибками, за неловкостью жизни. Мне никогда не было интересно делать то, что имеет смысл, скорее всегда хотелось добиться полной бессмыслицы»

В жизни, как и в кино, определенные персонажи и сцены, определенные моменты всегда имели для меня больший смысл. Мне никогда не было дела до сюжета. Люди как правило намечают сюжет своих жизней, и таких людей я стараюсь избегать: этот парень там что-то замышляет, лучше держаться от него подальше. Мне сложно писать сценарии, потому что каждый раз, когда я пытаюсь навязать какую-то фальшивую структуру, тянущую за собой нарратив, двигающую его вперед, я чувствую, что это ложь. Что я помню, так это определенные моменты и сцены. Когда я только начинал снимать фильмы, я хотел, чтобы они целиком состояли из моментов, снимков, вещей, которые нельзя заболтать, вещей, которые нельзя объяснить словами, мгновений, прошедших через тебя и основанных на опыте. В каком-то смысле фильм похож на коллекцию образов, поступающих со всех сторон. У меня есть сценарий, то есть чернила, слова на бумаге, содержащие идею. Но мне как режиссеру интереснее придумывать фильм на ходу — нащупывать его, вдохновлять актеров на изменение его вектора. И обычно я набираю актерский состав из членов семьи, друзей, людей, которыми я восхищаюсь, людей, с которыми я как-то связан — просто для меня это значит гораздо больше, если я снимаю кино вместе с ними. От них я получаю что-то еще, большую согласованность, большее доверие.

Клянусь, что выбирая оператора и работая с ним, я испытываю те же самые чувства, что и при подборе актеров. Иногда, когда смотришь на игру актера, ты можешь его прочувствовать, разглядеть что-то под поверхностью, увидеть что-то особенное в этом человеке. Также и с оператором: если ты видишь по-настоящему прекрасную операторскую работу, ты словно можешь прочувствовать дух оператора. То, как он компонует кадр, то, как двигается камера — за всем этим можно разглядеть биение сердца. И операторская работа представляет собой гораздо больше, чем просто картинку — скорее это способ оператора видеть жизнь, персонажей, его способ интерпретации эмоций. Мне необходимо ладить с оператором, важно иметь с ним общее понимание вещей.

Я считаю Жан-Ива Эскоффье (оператор «Гуммо») величайшим оператором. Он снимал фильмы Леоса Каракса, одного из моих любимейших режиссеров: «Любовники с Нового Моста», «Дурная Кровь», «Мальчик Встречает Девочку». Я посмотрел «Любовников» сразу после переезда в Нью-Йорк. У оператора этого фильма было что-то, мной понимаемое как врожденное чувство света и движения камеры. В этой операторской работе было что-то, чего я никогда раньше не видел. Он мог все: казалось, что камера всегда находится в нужном месте. Словно на экране была настоящая жизнь, но более поэтичная, правда, но акцентированная.

Я до сих пор верю в то, что гонюсь за ошибками, за неловкостью жизни. Мне никогда не было интересно делать то, что имеет смысл, скорее всегда хотелось добиться полной бессмыслицы. Снимая фильмы, мне гораздо важнее добиться верного тона, атмосферы и настроения. Это как с химическими веществами: ты запихиваешь их в банку, встряхиваешь и описываешь взрыв. Как будто создаешь такую среду для актеров, оператора и всех вовлеченных в съемку людей, в которой в любой момент может произойти все что угодно. И нет ни правильного, ни неправильного, пока актеры проживают внутри своих персонажей — есть только удачные и неудачные моменты. Нет ни правильного, ни неправильного пути, как делать что-либо — это вопрос интерпретации, причудливой абстракции. Пока идет съемка, я всегда стараюсь обращать внимание на происходящее вне кадра.

В какой-то мере содержание каждой сцены предписывает способ ее документации. Я стараюсь думать о каждой сцене, как об отдельной сущности, минифильме. Каждая сцена рассказывает свою собственную историю. Мне кажется, что даже моменты соединений или отдельные образы должны вносить какой-то эмоциональный или высший вклад, все должно быть во благо, привносить что-то в общий нарратив. В конечном счете я работаю, полагаясь на внутреннее чувство и интуицию. Я не задаюсь вопросами о вещах. Если что-то кажется мне правильным, я просто следую этому. Мне нравится поиск, я позволяю вещам происходить непосредственно. Весь процесс похож на боксерский поединок или танец. После того, как съемка сцены заканчивается, я стараюсь расшифровать ее уже при монтаже.

«Мне бы хотелось, чтобы вы сами почувствовали что-то, вместо того, чтобы я объяснял вам происходящее, интеллектуализировал его. Низкопробные комедии вроде «Немножко Беременной» доставляют мне настоящее удовольствие»

Музыка — странная вещь, она по-прежнему остается для меня загадкой. Я люблю музыку, но невозможно предсказать, как она будет взаимодействовать с чем-то еще. В основном, если я пишу, имея в виду какую-то определенную песню, то это не срабатывает. Песня «Мистер Одиночество» сработала, но во многих случаях музыка, звучащая кинематографично, уничтожает изображение, поскольку она слишком тяжела, сама по себе является фильмом. Как и обычный человек, я слушаю музыку, и если есть песня, странная и обладающая определенным ощущением, я просто оставляю памятку у себя в голове. Монтаж важен при процессе подбора музыки, он занимает очень много времени и требует проб и экспериментов.

Наиболее важной частью производства фильма для меня является конструирование нарратива. Обычно я не даю монтажеру смотреть материал, пока полностью не отснял фильм, только после этого мы приступаем к монтажу. Иногда фильм мне наскучивает, я просто не могу его больше смотреть. Я никогда не зацикливаюсь на его совершенстве: если он ощущается живой вещью, то я просто считаю его законченным и ухожу. И я вкладываю столько усилий, чтобы сделать фильм таким, каким я хочу его увидеть, что когда он выходит, то уже кажется мне прошлым, так я с ним знаком. Фильмы всегда мне кажутся старыми. И если заходит разговор с кем-то про «Деток» или «Гуммо», то эти фильмы мне кажутся детьми, от которых я хотел бы отказаться, хотя они вышли всего лишь несколько лет назад. Когда фильм закончен, то я отпускаю его и стараюсь больше о нем не беспокоиться.

Мне бы хотелось, чтобы вы сами почувствовали что-то, вместо того, чтобы я объяснял вам происходящее, интеллектуализировал его. Я не иду по этому пути. Поэтому я люблю фильмы Кассаветиса — они просто есть, ты просто чувствуешь. Ты смотришь фильм вроде «Мужей», и под конец он оказывается больше, чем фильмом — жизненным опытом, который ты разделил вместе с персонажами. Но это вовсе не значит, что все фильмы должны быть такими, низкопробные комедии вроде «Немножко Беременной» доставляют мне настоящее удовольствие — просто сам я не снимаю такие фильмы. Алан Кларк для меня был одним из важнейших кинематографистов. Его фильмы важны для меня также, как и фильмы Кассаветиса. Он был сценаристом и режиссером, снимал для телевизионного канала BBC в 70-х и 80-х годах. Работал с профессиональными и непрофессиональными актерами, играющими просто невероятно; большинство его фильмов были сняты на стэдикам текущим непрерывным потоком. Еще мой отец показывал мне фильмы Вернера Херцога, и я осознавал, что в его фильмах было что-то странное и прекрасное, что-то необычное. В них было что-то, не уверен, что правдивое, но более важное, чем правда — какая-то поэзия. Не зная его в то время, мне казалось, что я понимал, что он делал. Вскоре после выхода «Гуммо» он мне позвонил сказать, что ему очень понравился мой фильм, особенно как я клеил бекон к стенам в некоторых сценах — мы поговорили немного об этой беконной эстетике.

Я никак не связан и не имею никакого отношения к снимающим режиссерам, не только в Америке, но и во всем мире. Я не чувствую себя частью какого-либо движения. Я не чувствую себя частью чего бы то ни было. Я чувствую себя полностью исключенным. На самом деле я чувствую, что все, что я делаю, абсолютно независимо. Если то, что сейчас показывают в кинотеатрах, считается фильмами, то «Гуммо», например, не фильм — если в этом есть хоть какой-то смысл. То есть, это конечно фильм, но я не чувствую никакой связи между тем, что делаю я и что делают другие, тем, как сделаны мои фильмы и как сделаны остальные. Когда я смотрю канал E!, я вижу, как актеры или режиссеры рассказывают об опыте, полученном на съемках, о том, что происходит в их фильме, о финансировании, о творческом процессе, и я сижу и не понимаю ничего из того, о чем они говорят. Кажется, что я вообще не понимаю, что происходит. Как будто у меня другая работа. И мне это нравится. Мне любопытно, что эти парни замышляют, но я не понимаю, что это такое.

Я просто хочу быть классным. Вот и все. И хочу обитать вне каких-либо типов и наименований. Я не хочу быть чем-либо ограниченным. Как человек и художник, я всегда беспокоен. Я не чувствую себя комфортно, будучи вложенным в определенный стиль или сведенным к функции. Мне всегда хочется попробовать что-нибудь новое, даже если оно не сработает. Если люди считают то, что я делаю, неудачей или ошибкой, я принимаю это. Как я уже говорил, ошибки меня интересуют в первую очередь.

«На самом деле, я думаю, что не буду снимать фильмы всю свою жизнь. Я стану помощником спасателя. Не настоящим спасателем, буду только помогать ему следить, чтобы никто не утонул»

Мне все равно, мне плевать, я просто снимаю кино. Это всегда сложно, это никогда не бывает просто, снимать фильмы для меня никогда не было легким времяпрепровождением, и мне кажется, что и не должно быть. Бессмысленно, если что-то дается легко. Бывает полезно иногда немного пострадать. В наше время сделать фильм ничего не стоит, никогда это не было настолько демократичным. Есть все средства, они доступны. Как и со всем остальным в жизни: если ты веришь в свое видение достаточно сильно, или если у тебя есть идеи, образы, вещи, мысли, которые ты хотел бы выплеснуть — мне все равно, сейчас я снимаю на супер-35, мой следующий фильм будет снят на видеокамеру. Мне это безразлично. Мне просто нравится рассказывать истории. Это сложно, но почему должно быть легко? Я часто вижу, как другие режиссеры и знакомые сидят и ноют о том, как сложно добыть финансирование, и так далее — я никогда не куплюсь на это. Ты просто снимаешь фильм, просто делаешь. Каким-то образом, своей волей, ты доводишь дело до конца.

Если бы я не снимал фильмы, я бы стал спасателем, каменщиком, я бы был сапожником, просто бы наслаждался. На самом деле, я думаю, что не буду снимать фильмы всю свою жизнь. Просто я этим занимаюсь сейчас, я хочу снимать, а потом, возможно, уйду, стану заниматься чем-нибудь неприметным. Стану помощником спасателя. Не настоящим спасателем, буду только помогать ему следить, чтобы никто не утонул.