Мирослав Балка — современный польский художник, работающий в жанре видеоскульптуры. Главная тема его творчества — это травма Второй мировой войны и шире: вопросы коллективной ответственности, памяти и страха. Балка рассказал Т&P о теме человечности, а также о роли места и истории в своем творчестве.

— Фрагмент — название вашей выставки, которая проходила в Москве. Фрагмент — это часть целого. С фрагментом чего мы имеем дело здесь?

— Мы всегда имеем дело с фрагментами. Независимо от того, идет ли речь о жизни конкретного человека или мировой истории, — это всегда фрагменты.

— Ваши работы создают ситуацию, которая производит новый опыт — что зритель должен через него прочувствовать?

— Я никогда не думаю таким образом: я создаю выставки прежде всего для себя, я — их первый посетитель. Безусловно, выставка бы не состоялась, если бы не было зрителя, но если ты занимаешься творчеством, то делаешь это не для других, а для себя — коммуникация происходит позже. Я — главное «мерило» экспозиции, я выбираю цвет, который мне нравится. Я не задаю себе вопроса, что кто-либо другой подумает о моей работе, я задаю вопрос сначала себе, а потом демонстрирую эти вопросы и сомнения публике в форме выставки. С этого момента вторая сторона может начать или не начать диалог посредством того искусства, которое встречает на выставке. Так как я довольно серьезно отношусь к своей работе и работаю с непростыми темами, я рассчитываю, что мои работы встретят таких же серьезных людей, иначе то, что я пытаюсь сказать, не будет никем услышано. Тот смысл, который вкладывается в искусство, никогда не адресован всем, он всегда обращен к определенной группе людей, которые смогут начать с ним диалог.

— Помимо институциональных проектов вы делали и проекты в области public art. В чем для вас разница между работой с институцией и публичным пространством?

— И публичное пространство, и институция требуют создания именно проекта, так как ты имеешь дело с определенной структурой: ты должен продумать работы с пространством, способ демонстрации работ и так далее. Разница состоит в том, что в случае с проектами в публичном пространстве зритель меньше подготовлен, а искусство не защищает никакая институция. Это более рискованные проекты, поэтому они и интересны. Однако этот риск не предполагает, что меняется механизм создания работы — в них я также не считаю необходимым думать о том, как зритель воспримет работу. В создание public art проектов вовлечено множество людей, которые отвечают за выполнение определенных функций. Обсуждение работы с местной общественностью — это в общем-то не моя функция в этом случае. Чаще всего в работе принимает участие куратор, который уже решает проблемы с пониманием, если они возникают.

— Как вы называете свои работы?

— Иногда первым появляется имя, а за ним — работа, иногда наоборот. В своей работе я очень близок к литературе, часто история литературы для меня важнее или как минимум так же важна, как и история искусства. В названиях я стараюсь взять ответственность за слово и сделать это название действительно что-то значащим, бросающим тень или проливающим свет на работу, но точно ее частью. Подбирать название к работе значит для меня столько же, сколько и создавать саму работу, но у этих процессов разные пусковые механизмы.

— Ваши работы основываются на определенных местах, которые вы посещаете и изучаете. Как вы выбираете эти места?

— Я отправляюсь в те места, которые кажутся интересными мне и могут быть интересны окружающим. Это исторически значимые места, они не анонимны, в них присутствует определенное ощущение, некий груз событий. Из этих мест я пытаюсь выжать максимум. Я убежден, что даже из камня можно выжать каплю пота.

Я показываю свои видео по кругу. Когда зритель видит видеоряд, поставленный на повтор, у него в голове образуется своего рода ментальная «татуировка»

— В ряде своих интервью вы употребляете слово «человечность». Что оно для вас значит?

— Это значит быть ответственным, чувствовать себя хорошо и не причинять вреда другим. Под «другими» здесь я подразумеваю не только людей, но и природу, и планету в целом. Культура состоит из небольших кирпичей. Как человек, который работает с культурой, я стараюсь создавать именно такие кирпичи — в этом я вижу свою ответственность. Но строить из них не высокие структуры, как пирамиды или зиккураты, а небольшие низкие платформы, по которым можно ходить и с которых можно больше и шире видеть.

— Значение слова «ответственность» и понимание того, что хорошо, а что плохо, в современном мире у каждого свое. Как, на ваш взгляд, современный человек должен в этом ориентироваться?

— Мир двигается на слишком большой скорости — в этом вся проблема. По этой причине, если мы заговорим о методе, я показываю свои видео по кругу. Когда зритель видит видеоряд, поставленный на повтор, у него в голове образуется своего рода ментальная «татуировка», так как изображение повторяется и дольше остается перед глазами, чем те же изображения в длинных многоминутных фильмах. Это изображение, несмотря на то что это движущееся изображение, становится будто бы напечатанным. В этом смысле я вижу себя как создателя таких остановок, станций, на которых можно почувствовать притяжение к земле. Притяжение к земле — вот чего нам сегодня не хватает. Называть вещи — это очень важно, так как мы все время бежим, не останавливаемся и не всегда даем название тому, что мы видим. Мы фотографируем, а потом не можем найти время эти фотографии посмотреть. Сам процесс стал гораздо важнее его анализа. В своем искусстве я стараюсь делать обратное. Возможно, зрителю захочется остановиться и перестать бежать.

— После Второй мировой войны мир радикально изменился. Как, на ваш взгляд, стоит относиться к тому культурному наследию, которое было накоплено до войны?

— Вы подводите к вопросу Теодора Адорно о том, как можно создавать искусство после Освенцима?

— Отчасти. Что вы думаете по этому вопросу?

— Художники создавали свои произведения и до войны, и во время войны, и после нее. Творчество — это символ нашего существования.

— Изменилась ли цель и задачи искусства?

— Они меняются все время. Период с 1920 по 1945 годы для меня не является серьезным водоразделом. Когда я только начинал активно действовать на художественной сцене в середине 80-х, все было совершенно иным, нежели сейчас, задачи были совершенно другими, невозможно выделить что-то конкретное.

«Страх не обязательно должен иметь название Второй мировой войны, это гораздо более универсальная категория, а война — это такое реальное предисловие, точка отсчета, которая даст возможность проникнуть в смысл глубже».

— В исследованиях исторических мест, на которых основаны ваши работы, вы опираетесь на исторические документы и свидетельства, то есть на информацию, полученную через посредников, а не сами не являетесь свидетелем событий. Как вы можете описать этот опыт состояния не-свидетеля?

— Здесь очень важен процесс анализа — перед началом работы необходимо собрать материал. «Копаясь» в истории, в зависимости от того, как глубоко вы копаете, вы можете почувствовать себя свидетелем. Если вы смотрите фильм, вы — не невинный зритель, вы не лишены того опыта, что представлен в фильме. Когда я читал книгу Джонатана Литтела «Благоволительницы», у меня возникло ощущение, что у нас с автором один монтажный стол, одни и те же исторические материалы и раскрытые книги.

— Представьте себе человека, который ничего не знает о Второй мировой войне — что он может пережить благодаря вашему искусству?

— Мне кажется, что я выхожу за границы знаний о Второй мировой войне. Я говорю о неких зернах, атомах. В этом смысле у такого зрителя есть возможность испытать какие-то базовые вещи, например, страх, источником которого для меня стала Вторая мировая война. Страх не обязательно должен иметь название Второй мировой войны, это гораздо более универсальная категория, а война — это такое реальное предисловие, точка отсчета, которая даст возможность проникнуть в смысл глубже. Я думаю, что, только испытав страх, человек может совершать что-то хорошее. Однако мне нравится работать с темой Второй мировой войны, так как именно она дает мне возможность пойти в направлении чего-то более универсального, ведь, чтобы выйти в открытый космос, нужно сначала найти твердую землю, от которой можно оттолкнуться.

— Современный западный человек живет со множеством страхов — террористов, экономического дефолта, смерти и прочего. На ваш взгляд, это нормальное состояние, или нам следует пересмотреть свое отношение к страху?

— Человек всегда жил в окружении страхов — нам стоит это признать и принять.