Забывчивость, «клиповое мышление» и сложности с традиционными способами усвоения информации — в этом поколение, выросшее в эпоху интернета и гаджетов, начали обвинять еще до того, как iPad вошел в виш-листы подростков по всему миру. Но, возможно, не все так страшно. Клайв Томпсон в книге «Умнее, чем вы думаете» анализирует изменения, которые происходят с нашим мышлением и восприятием в результате развития технологий и объясняет, почему возможностей в ходе этого процесса появляется больше, чем угроз. «Теории и практики» перевели отрывок из книги.

Интернет создает бурлящую Ниагару текстов. Задумайтесь об этих суровых цифрах: каждый день мы сочиняем 154 миллиарда электронных писем, более 500 миллионов твитов и более миллиона постов в блогах (и 1,3 миллиона комментариев) только на WordPress. На Фэйсбуке мы постим около 16 миллиардов слов в день. И это только в США: в Китае совершается около 100 миллионов апдейтов в день только на Sina Weibo, самой популярной платформе для микроблоггинга, и еще миллионы апдейтов в соцсетях во всему миру, включая русский ВКонтакте. Текстовые сообщения лаконичны, но это самый распространенный формат письменной речи: мы отправляем около 12 миллиардов сообщений в день.

Насколько это много? Если произвести предельно грубый подсчет на салфетке, я могу сказать, что мы пишем как минимум 3,6 триллионов слов в день — и это если учитывать только электронную почту и соцсети. Это аналогично 36 миллионам книг. Для сравнения, библиотека Конгресса содержит около 35 миллионов книг.

Я не упоминаю десятки других жанров письменной речи в онлайне, каждый из которых включает целые субгалактики текста, потому что мне никогда не удавалось найти точные способы оценки их объемов. Но цифры реально огромные. Существует целый мир фан-фикшна, субкультуры, в которой фанаты пишут истории, основанные на их любимых телешоу, комиксах, романах, манге или других концепциях, где есть продуманный мир и набор персонажей. Когда я недавно зашел на Fanfiction.net, крупное хранилище подобных текстов, я снова подсчитал — опять же, на салфетке — что только о «Голодных играх» написано около 325 миллионов слов, в среднем по 14 тысяч слов в каждой истории. Это только по одной книге: есть еще тысячи других форумов, наполненных текстами — от историй по «Звездным войнам» (26 000) до более 1700 работ, обыгрывающих шекспировские тексты. И на верхушке этого фан-фикшн-сообщества есть еще дискуссионные форумы, треды в блогах, расползающиеся «вики», дотошно составляемые отзывы о телешоу, доскональные разборы видеоигр; некоторые из них тянут на 40 000 слов. Я готов побиться об заклад, что в сумме речь идет уже о триллионах.

Есть ли там хорошие тексты? Зависит от ваших стандартов, конечно. Лично я наслаждался блогом Ори Околло и часто удивлялся качеству и длине текстов, которые я нахожу в онлайне, ведь большинство из них написаны любителями в свободное время. Но большинство онлайн-публикаций определенно меркнут в сравнении с работами Джейн Остин, Оруэлла или Толстого. И это неудивительно. Научный фантаст Теодор Старджон как-то раз сказал: «90% всего на свете — дерьмо», эта формулировка известна у гиков под названием «Правило Старджона». Любой, кто проводил время, продираясь сквозь болото книг, статей, телепередач и фильмов, знает, что правило Старджона хорошо работает даже для того культурного контента, содержание которого редактируется и контролируется. Так что глобальный выброс нередактированного, повседневного самовыражения, вероятно, даже больше подпадает под это деление — океан мусора c редкими островками гениальности. Исследования постов и комментариев говорят о том, что меньшинство людей производит большую часть творческого контента, который мы видим в Сети. Они невероятно сверхпродуктивны, в то время как остальная часть толпы ведет себя в онлайне спокойнее. Тем не менее, даже учитывая эти параметры и ограничения исключительное изобилие этого содержательного материала, создаваемого каждый день, поражает. И что делает этот взрыв творческой деятельности особенно заметным — это то, что ему предшествовало: сравнительно малая активность. Для большинства людей — практически ничего.

До того, как появился интернет, большинство людей, окончив школу или колледж, редко писали что-либо для развлечения или интеллектуального удовольствия. Это то, что сложно понять профессионалам, чья работа связана с бесконечными письменными практиками — академикам, журналистам, юристам или маркетологам. Для них процесс создания текста и выплескивания своих идей — обычное дело. Но до поздних 90-х это не было обычным делом для среднего человека, не имевшего отношения к литературе. Единственным исключением были офисы «белых воротничков», чья работа в ХХ веке требовала все больше служебных записок и отчетов. Но личное самовыражение за пределами рабочего места — в разнообразных жанрах и том эпическом объеме, который мы сейчас видим в интернете, было чрезвычайно редким. В распоряжении среднего обывателя было не так много механизмов публикации текстов.

«Мы знаем, что письменная речь влияет на то, как мы мыслим. Среди прочего, она помогает нам формулировать более абстрактные, логические рассуждения»

Что насчет золотой эпохи бумажных писем? На самом деле реальность той эпохи не соответствует нашей ностальгии. Исследование показывает, что в Британии на пике популярности бумажных писем — в конце XIX века, до того, как телефон приобрел популярность — средний горожанин получал максимум одно письмо в две недели, и это если великодушно включить сюда множество нелитературных деловых посланий вроде просьб прислать денег (даже ультраобразованные представители элиты не изливали чувства на бумаге. Они получали те же средние два письма в неделю). В США популярность почтовой переписки резко возросла после 1845 года, когда почтовая служба стала понижать стоимость отправки личных писем, а у все более мобильного населения возникла потребность в коммуникации на расстояниях. Дешевая почта стала новым эффективным способом самовыражения — хотя, как и в случае онлайн-переписки, этот способ получил неравномерное распространение: в полной мере в нем участвовала небольшая часть населения, включая некоторых городских жителей, которые отправляли и получали письма каждый день.

Но в целом объем написанного был очень мал, по нашим меркам. Как пишет историк Дэвид Хенкин в «Почтовой эпохе», число писем на душу населения в 1860 году составляло только 5,15 в год. «Тогда это был заметный прогресс для того времени — это было важно, — сказал мне Хенкин, — Но сейчас человек, который не пишет хотя бы 5 писем в день, стал бы исключением. Думаю, ученые будущего будут плавать в сбивающем с толку потоке письменных сообщений нашей эпохи».

Грамотность в Северной Америке исторически концентрировалась на чтении, а не на письме, на потреблении, а не на производстве текстов. Исследователь Дебора Брандт, изучавшая грамотность в Америке в 1980-х и 1990-х, обнаружила забавный аспект воспитания: хотя многие родители упорно работали над тем, чтобы дети регулярно читали книги, они уделяли мало внимания тому, чтобы дети регулярно писали. Их можно понять: в индустриальную эпоху, даже если ты что-то писал, было очень маловероятно, что ты это опубликуешь. С другой стороны, чтение было необходимым ежедневным занятием, чтобы ориентироваться в происходящем вокруг. Оно также воспринималось как что-то, имеющее моральное измерение: предполагалось, что чтение сделает тебя более хорошим человеком. По контрасту, отмечает Брандт, письмо было в основном рабочим занятием, служило производственным целям, а не личным увлечениям. Определенно, люди, которых изучала Брандт, часто получали удовольствие от создания текстов на работе и гордились, если делали это хорошо. Но без рабочего стимула они бы не занимались этим вообще — за пределами офиса у них было мало причин или поводов писать что-либо

Появление цифровых коммуникаций, утверждает Брандт, перевернуло это представление. Сейчас мы представляем собой глобальную культуру заядлых писателей. Процессы чтения и написания текстов стали смешиваться: «Люди читают для того, чтобы генерировать тексты, мы читаем с позиции писателей и пишем для людей, которые тоже пишут».

Мы знаем, что письменная речь влияет на то, как мы мыслим. Среди прочего, она помогает нам формулировать более абстрактные, логические рассуждения. Как же она воздействует на наше когнитивное поведение? В первую очередь, процесс создания текста проясняет наше мышление.

Профессиональные писатели уже давно рассказывают, что акт написания заставляет их превращать свои расплывчатые представления в чистые идеи. Помещая свои наполовину оформленные мысли на бумагу, мы извлекаем их наружу и оказываемся способны оценить их гораздо объективнее. Поэтому писатели часто обнаруживают, что только начав писать, они могут понять, что хотели сказать.

Распространение онлайн-писательства имеет и другой аспект, который даже важнее первого — в основном мы пишем для аудитории. Когда ты пишешь что-то в онлайне — будет ли это обновление статуса в одну фразу, комментарий к чьему-либо фото или пост на тысячу слов — ты делаешь это, ожидая, что кто-то может это прочесть, даже если ты пишешь это анонимно.

Наличие аудитории прочищает мозг еще лучше. Блогеры часто рассказывают, как у них появляется идея для поста и они в волнении садятся за клавиатуру, готовые выплеснуть слова. Но быстро задумываются о том, что кто-то другой сможет прочесть этот текст, как только он будет опубликован. И внезапно становятся очевидны все слабые аргументы, клише и «ленивое», автоматическое мышление. Габриель Вайнберг, основатель DuckDuckGo — недавно созданной поисковой системы, заботящейся о сохранении конфиденциальности пользователей — ведет блог о политике поисковых систем и однажды удачно описал этот процесс:

«Блогинг заставляет вас записывать ваши аргументы и предположения. Это самая главная причина, по которой стоит этим заниматься, и я думаю, уже благодаря ей оно того стоит. У вас есть множество мнений по разным вопросам. Я уверен, что некоторых из них вы придерживаетесь жестко. Выберите одно и напишите об этом пост — я уверен, что оно изменится в чем-либо или хотя бы приобретет больше нюансов. Когда вы переходите из собственной головы на «бумагу», очень много лишнего «размахивания руками» уходит и вам нужно действительно отстоять собственную позицию перед самим собой.

«Размахивание руками» — хорошее гиковское выражение. Оно возникает в тот момент, когда вы пытаетесь показать кому-то другому классный новый гаджет или программное обеспечение, и оно внезапно не работает. Возможно, вы были недостаточно аккуратны; возможно, вы не откалибровали какой-то сенсор правильно. Так или иначе, ваше изобретение не работает, а аудитория стоит и смотрит. В панике вы пытаетесь описать, как функционирует гаджет и начинаете махать руками, чтобы проиллюстрировать это. Но это никого не убеждает. Размахивание руками означает, что вы потерпели неудачу. В Медиалаборатории MIT студентов просят показать свои новые проекты в День показов, куда приходят заинтересованные зрители и спонсоры из корпораций. Годами неофициальным кредо мероприятия было «покажи или умри»: если ваш проект не заработал как задумано, вы умерли. Я посетил несколько таких мероприятий и видел, как дистанционно управляемый робот какого-то несчастного студента замер и разбился… студент побледнел и начал отчаянно размахивать руками.

Когда вы разгуливаете, спокойно медитируя над идеей наедине с собой, вы много размахиваете руками. Легко выиграть аргумент в собственной голове. Но когда вы встречаете реальную аудиторию, как показывает Вайнберг, размахиванию руками приходит конец.

Социологи называют это «эффектом аудитории» — сдвиг в нашем восприятии, когда мы знаем, что за нами наблюдают. Он не всегда позитивен. В оффлайновых ситуациях, таких как спорт или живая музыка, эффект аудитории часто заставляет бегунов или музыкантов выступать лучше, но иногда может выбить их из колеи. Даже среди знакомых мне писателей кипят разногласия на тему того, губит ли творческий процесс оглядывание на аудиторию. Но исследования показали, что в частности, когда дело доходит до аналитического или критического мышления, усилие обратной связи заставляет вас думать более четко, находить более глубокие связи и узнавать больше.

Интересно, что не требуется большого числа слушателей, чтобы запустить «эффект аудитории». Это свойство определенно работает в онлайне. Блог Вайнберга посещает около 2000 читателей в день, а в треде бывает около дюжины комментариев. Это не огромная толпа, но она вызывает изменения в восприятии. Я готов утверждать, что когнитивный сдвиг при росте аудитории от 0 до 10 человек так велик, что, он оказывает большее воздействие на автора, чем при росте числа читателей от 10 человек до миллиона.

Это то, что сложно переварить людям, привыкшим мыслить в ключе индустриальной эпохи (в частности, представителям прессы и телевизионным журналистам). Для них аудитория ничего не значит, пока она невелика. Аудитория из 10 человек бессмысленна, с экономической точки зрения это провал. Это часть парадигмы, из-за которой традиционные медиаменеджеры смеются над образом «парня, сидящего в гостиной в пижаме и пишущего обо всем, что он думает». Но на остальных людей, у которых написание нерабочих текстов никогда не занимало столько места в жизни — и которые почти никогда не делали этого для аудитории — даже горстка читателей может оказать головокружительное каталитическое воздействие.

Привычка описывать вещи имеет и другие целебные когнитивные эффекты. Во-первых, она улучшает вашу память: напишите о чем-либо, и вы запомните это лучше, что известно, как «эффект генерации». Его первое подтверждение появилось в 1978 году, когда двое психологов тестировали людей, чтобы увидеть, как хорошо они запоминают слова, которые они записали сами, в сравнении со словами, которые он просто прочитали. Люди, которые записывали слова, запоминали их лучше — возможно, потому что создание собственного текста «требует больше мыслительных усилий, чем чтение, и усилие вызывает запоминаемость», как писали исследователи. Студенты колледжей десятилетиями использовали этот эффект как технику обучения: если ты заставишь себя законспектировать то, что узнал, ты лучше запомнишь материал.

Внезапное появление аудитории достаточно заметно в западных странах, где либеральные демократические режимы гарантируют свободу слова. Но в странах, где традиции свободной речи менее развиты, возникновение сетевых аудиторий производит даже более сногсшибательный эффект. Когда я впервые приехал в Китай, чтобы встретиться с несколькими молодыми китайскими блогерами, я наивно ожидал, что они будут говорить о головокружительных перспективах отстаивания человеческих прав и свободы речи в онлайне. Я ожидал, что люди, живущие в авторитарной стране, получив доступ к публичному микрофону, первым делом начнут агитировать за демократию.

Но многие из них признались мне, что поразительно было уже то. что они смогли публично писать о деталях своей повседневной жизни — обсуждать с друзьями (или заинтересованными незнакомцами) всякую всячину, вроде того, был ли «Титаник» слишком cлащавым, насколько откровенными были наряды на соревнованиях Super Girl или как найти работу. «Получить возможность говорить о том, что происходит, о том, что мы смотрим по телевизору, какие книги мы читаем, что мы чувствуем — это замечательное ощущение, — призналась девушка, прославившаяся в Сети рассказами о собственной сексуальной жизни. — Это сильно отличается от опыта наших родителей». Эта молодежь верит и в политическую реформу. Но они полагают, что возникновение небольших регулярных аудиторий в зарождающемся сообществе среднего класса, несмотря на всю кажущуюся банальность, — ключевая часть процесса реформирования.

Когда мышление становится публичным, связи берут верх. Каждый, кто гуглит свое редкое хобби, любимое блюдо или политическую тему, моментально обнаруживает, что существует какой-то битком набитый контентом сайт, созданный для той бесконечно малой части публики, которая разделяет его малоизвестный интерес. Движимый гиперссылкой — возможностью кого угодно связаться с кем угодно — интернет стал машиной связей. А создание связей играет большую роль в истории мысли — и в ее будущем. Это связано с любопытным фактом: если посмотреть на самые великие прорывы в истории человечества, они одновременно приходят в голову разным людям.

Это явление известно как теория множественных открытий, и было задокументировано социологами Уильямом Огбурном и Дороти Томас. Когда они исследовали историю главных современных изобретений и научных открытий, они обнаружили, что все грандиозные идеи приходили в голову сразу нескольким разным людям, обычно с разницей в несколько лет, а иногда и несколько недель. Они собрали 148 примеров: скажем, кислород был открыт в 1774 году Джозефом Пристли в Лондоне и Карлом Вильгельмом Шиле в Швеции (и ему идея пришла в голову на несколько лет раньше). В 1610 и 1611 гг. четыре разных астронома — включая Галилея — независимо друг от друга открыли пятна на Солнце. Джон Напьер и Генри Бриггс разработали логарифмы в Британии, в то время как Йост Бюрги сделал это в Швейцарии независимо от коллег. Закон сохранения энергии был сформулирован четырьмя разными людьми в 1847. А радио было изобретено параллельно Гильермо Маркони и Николой Тесла. Почему разные идеи приходили в голову разным людям в одно и то же время? Огбурн и Томас считали, что это связано с тем, что идеи — это частично продукт нашей среды. Они неизбежны. И когда они готовы родиться, они это делают. Это происходит потому, что мы, люди, которым приходят в голову идеи, не работаем в изоляции, в стиле роденовского Мыслителя. Вещи, о которых мы думаем, тесно связаны с состоянием искусства вокруг нас: с разговорами, которые ведутся в образованных кругах, информацией, которой мы делимся, инструментами и технологиями, которыми мы пользуемся. Если подумать об этом в таком ключе, странно не то, что большие идеи рождаются параллельно в нескольких умах. Странно то, что это не происходит постоянно.

Но, возможно, на самом деле это происходило — но у мыслителей не было возможности контактировать. Через 39 лет после исследования Огбурна и Томас вопрос о теории множественных открытий поднял социолог Роберт Мертон (он, собственно, и придумал термин). Мертон сделал интересный вывод, что когда изобретательные люди не обращают внимания на то, над чем работают другие, темп инновации замедляется. Исследование среди математиков, например, показало, что 31% ученых жаловались на то, что они без надобности продублировали работу, которой занимались их коллеги — просто потому, что они не следили за тем, что происходит. Если бы они знали о существовании друг друга, они могли бы объединиться и закончить свои вычисления быстрее или с более интересными выводами.

Сейчас у нас есть нечто, что работает подобным образом, но для простых людей: интернет побуждает людей думать публично и решать задачи множественных изобретений в большем масштабе и с гораздо большей скоростью. Это самый мощный механизм объединения умов. Неудачные сообщества убивают идеи, но успешные их стимулируют.