Политические взгляды Пушкина, история пьес-сказок, первые отечественные детективы, анализ некрологов и бульварного чтива Российской империи — вот лишь немногие из тем, которых касается в своей работе социолог литературы Абрам Рейтблат. T&P узнали, что ждать читателю от его новой книги «Писать поперек».

Абрам Рейтблат

социолог литературы, кандидат педагогических наук, заведующий сектором редких книг Российской государственной библиотеки искусств

Cборник «Писать поперек» тематически весьма пестр. Тут рассматриваются сюжеты разного времени — от 1820-х до 1990-х гг., анализируются разные жанры (научная фантастика, пьесы-сказки, некрологи, инскрипты), представлены биографии рафинированного литературного критика Ю.И. Айхенвальда, создателя русского детектива А.А. Шкляревского, публикатора «Протоколов сионских мудрецов» С.А. Нилуса и т.д. Но структурирован он не тематически, а методологически, дисциплинарно: в первый раздел включены работы по социологии литературы, во второй — по биографике, в третий — выполненные в более традиционном ключе статьи по истории литературы.

Социолог исследует историю литературы совсем в ином ракурсе, чем это привык делать литературовед. Литературовед считает, что литературное произведение — это буквы на бумаге; он полагает, что имеет дело с теми же текстами, которые опубликовали Пушкин, Гоголь, Достоевский. Для социолога литературное произведение — результат сложного взаимодействия. Вначале это взаимодействие современников автора: писатель считается с интересами и потребностями читателей (в том числе и критиков), восприятие текста предопределяют журналист или издатель, включающие текст в контекст журнала или издательской серии, а затем критики, литературоведы и педагоги, которые создают традицию восприятия произведения. Потом издатели переиздают его, нередко снабжая предисловием, и комментариями, и иллюстрациями), программирующими восприятие. И наконец книга попадает в руки читателя другой эпохи, с иными (по сравнению со временем его первой публикации) вкусами, интересами, знаниями (в том числе реалий эпохи, о которой идет речь в произведении). Только в голове этого читателя (а не на бумаге) существует книга, существенно отличающаяся от той, которая была в голове автора и его современников.

Немало места занимают в книге работы о «низовых», «массовых», «бульварных» писателях. У меня три мотива обращения к ним. Во-первых, «демократический». Эти люди создавали книги, которые составляли умственную «пищу» рядовых, «простых» читателей. Потом их забыли, и хочется вытащить их из небытия. Во-вторых, полемический. Раз все изучают Пушкина, Толстого, Достоевского, хочется идти по своей тропе и изучать А.А. Шкляревского, Н.И. Чернявского, Н.И. Зряхова, В.Ф. Потапова и т.п. В-третьих, поскольку в изучении биографий таких литераторов обычно у меня нет (или почти нет) предшественников, возникает и детективный азарт — по крохотным зацепкам найти в архиве сведения о данном писателе.

Одна из ключевых статей сборника посвящена механизмам социального воображения. По результатам их действия можно многое узнать о современной им эпохе. Анализ десятков научно-фантастических романов и повестей 1920-х годов, проведенный Б. Дубиным и мной, показал, что в эту утопическую, казалось бы, эпоху и горизонт «мечтателей» был очень узок (причем ограничен он был не только марксистскими догмами, но и политическими лозунгами данного момента), и власти всячески старались сузить возможности воображения, а к середине 1930-х почти прекратили публикацию научной фантастики. Те же, кто писал в эти годы антиутопические произведения (а это были, как правило, серьезные, получившие известность писатели — Замятин, Платонов, Булгаков), за редчайшими исключениями не получили возможность опубликовать их в СССР.