Долгие столетия лингвисты исследовали лишь письменную речь, и этому есть объяснение. Зафиксированные на бумаге тексты легче собирать, анализировать, хранить — подвергать любым необходимым манипуляциям. Но в начале XX века внимание ученых наконец привлекла и речь устная, которая, как оказалось, живет по совершенно другим законам. Рассказы о снах, история про обворованного фермера, сюжет с пропавшей лягушкой — T&P выбрали самые известные эксперименты, в которых предметом исследования стал устный разговор.

Одной из первых исследованием устной речи занялась американский лингвист Глэдис Борчерс. В 1927 году вышла ее диссертация, где она сравнивала письменный и устный язык десяти знаменитых англичан и американцев, включая Авраама Линкольна и Теодора Рузвельта. Оказалось, что в устной речи они чаще используют повелительное наклонение, а также вопросительные и восклицательные предложения, и наоборот, меньше — предложения сложносочиненные и повествовательные.

Результат вполне ожидаемый, но с тех пор ученые провели еще немало экспериментов с куда более интересными выводами. Например, в 1980 году опять-таки американские лингвисты Прайс и Грэйвс опубликовали исследование о гендерных различиях между устными и письменными рассказами восьмиклассников. Удивительно, но оказалось, что мальчики используют больше слов в разговоре, чем на письме, а девочки — наоборот.

Рассказы о снах и следы невроза

«Рассказы о сновидениях» — это исследование, которое проводила в 2000-х годах группа лингвистов из РГГУ, МГУ, Института языкознания РАН совместно с психоневрологами медицинской академией им. Сеченова. Ученые хотели узнать, что в рассказах детей и подростков о снах может служить лакмусовой бумажкой невротических расстройств. В их распоряжении оказались 114 испытуемых — 78 с неврозами и 36 здоровых. Сразу после пробуждения ученые просили их говорить о своих сновидениях и записывали их рассказы на пленку для последующей расшифровки и анализа.

Хорошо известно, что одним из побочных эффектов невроза становится расстройство сна. А потому опытный психоаналитик может многое понять о своем пациенте через его сны. Но будет ли его взгляд объективен? Один психоаналитик скажет одно, другой другое, а третий и вовсе не наладит контакт с больным. Поэтому для получения более надежной картины внутренних мотивов пациента к интерпретации снов не лишне подойти с еще одной, лингвистической, стороны.

Возьмем, к примеру, записанный в эксперименте рассказ здорового ребенка:

«С классом пошли вот куда‐то. Зашли в дом. И там были ступеньки. И вода. Мы встали на большой плот и переехали на другую сторону, потом мы вышли из двери. Там была дверь, такая желтая, мы открыли ее, и вышли, и мы оказались на ярмарке. И там были… всякие игрушки продавались… И там продавцы были звери. Потом мы пошли еще в одну дверь. Там была тропинка. Мы прошли по этой тропинке, и вышли в школу».

Сон состоит из пяти эпизодов: начало путешествия — в доме — выход из двери — ярмарка — возвращение в школу. События следуют одно за другим в правильном хронологическом порядке — сюжет разворачивается без рваных перескоков с темы на тему.

А вот сон ребенка с депрессивным расстройством :

«Мм… Я была дома, с мамой, братом. Ну…ну там, кот мне еще снился мой. Ну вот, ну вот. Долгое там время снилось, как мы просто дома там, делами занимаемся. Угу. Потом чего‐то тревогу я почувствовала, выглянула в окно, у нашего подъезда пожарная машина стоит. Я смотрю, оттуда пламя так полыхает, ну вот и там… Не знала, что мне делать: папы нет, ну‐у, мне почему‐то казалось, что я должна все решить, не знала, как нам спастись. То есть можно было бы по лестнице побежать, лифты уже не могли работать, но с мамой…у меня же мама больная! Вот я мучилась долго… Потом проснулась».

Этот сон гораздо длиннее «здорового». Суть его не в самих событиях, а в мучениях героини, которая пытается выстроить логические связи в непонятной ситуации. Сон и явь здесь перемешаны. Ведь рассказчица явно выходит за границу рассказа о сне в словах «У меня же мама больная!». Кроме того, она постоянно выставляет оценки всему происходящему и часто использует предлог «но». В невротических рассказах он появляется в два раза чаще: как будто ребенок знает о нормальном порядке вещей, но постоянно заостряет внимание на том, что он нарушается.

Один из этапов анализа рассказа — выделение в нем ключевых слов. И в этот момент невротические истории, как в панорамных книжках, встают в полный рост. Почти всегда это описание оборванных, бессмысленных действий и не достигнутых целей. А если же в рассказе вовсе нет действия, тогда там стоит ждать описания частей тела и органов, диких животных и преступников, экзотических и мистических существ и, конечно, подробностей отношений с матерью. В категорию «типичный невротический» также попадают и рассказы, где виден перекос в сторону слов с негативным значением и тем вроде «Болезнь», «Смерть», «Экстремальные события», «Нравственная характеристика».

Кража груш и культурные различия

Пожалуй, самым известным исследованием устной речи стал эксперимент американского лингвиста Уоллеса Чейфа «Рассказы о грушах». В середине 70-х годов прошлого века он решил посмотреть, как один и тот же сюжет будет выглядеть в пересказе разных людей и что это может прояснить относительно их особенностей восприятия информации, выбора языкового материала или культурных различий. Для этого Чейф снял шестиминутный фильм о том, как мальчик крадет у фермера корзину с грушами.

Действие ролика разворачивается в абстрактной теплой стране, а его герои не произносят ни слова. Испытуемые должны сами объяснить все увиденное. И тут рассказчики натыкаются на старательно расставленные препятствия: изобразительное поле фильма тестирует внимание и способ интерпретации зрителя. Например, на второй минуте появляется мужчина с козой, он проходит мимо сборщика груш и исчезает из кадра. Был он или его не было — это для сюжета абсолютно неважно, но зато его включение или невключение в пересказ покажет, как люди обрабатывают такую второстепенную информацию.

Или сцена, где мальчик, засмотревшись на встреченную девочку, наезжает на камень и падает с велосипеда — это проверка на то, как зритель расскажет про события из категории «причина—следствие». Или странная пинг-понг игрушка в руках у прохожего? Ни в одном языке мира у нее нет названия — задача говорящего как-то преодолеть эту проблему. А вот финальная, полная драматизма, сцена: фермер обнаруживает себя обворованным и видит уходящих в горизонт детей, которые жуют его груши. Она заставляет рассказчика подвести мораль под эту историю и выплеснуть наконец свои эмоции.

Чейф опробовал свой эксперимент более чем на 15 языках (включая экзотический язык майя — сакапультек), по 20 человек на каждый. Чтобы перейти к анализу, он и группа его коллег расшифровывали записи рассказов, разбивали их на элементарные высказывания, размечали паузы, речевые сбои вроде шатающегося «эээ» между двумя мыслями, интонационные особенности.

Так они увидели, что говорящий думает и облекает мысль в слова почти одновременно, тогда как пишущий невольно соблюдает дистанцию между этими процессами (скорость письма в 10 раз ниже скорости речи). Но устная речь не течет единым потоком, а продвигается толчками, интонационными единицами, как назвал их Чейф. Каждая такая единица вводит один элемент новой информации и отражает фокус сознания рассказчика — то, на чем концентрируется его мысль в каждый момент времени.

Кроме лингвистических законов на рассказчика влияет и его культурный бэкграунд. Например, американцы говорили о фильме как о фильме — использовали киноведческий язык, чтобы прокомментировать качество съемки. Отмечали неподходящее звуковое оформление, слабую работу художника по костюмам или неестественные цвета. Одним словом, стремились показать себя знатоками кино. Тогда как греки считали, что они знатоки жизни, и говорили именно о событиях фильма: рассуждали о характерах героев, о морали, о тихой радости работы на земле. Не останавливаясь на форме, они говорили только о содержании — и в результате длина рассказов греков (84 слова) оказалась чуть ли не в два раза меньше рассказов американцев (125 слов).

Восприятие времени и грамматика

Обычный человек, возможно, и не обратит на это внимания, но лингвисты знают наверняка: устные рассказы бывают совершенно разными. Одно дело — «спонтанное говорение» (телефонные разговоры, пересказы сновидений или дискуссии профессоров о научной работе), другое — пересказ фильма и, наконец, совершенно иное — описание статичных картинок. Именно последним типом устной речи и занялся в 80-х годах прошлого столетия американский психолингвист Дэн Слобин.

Он задался вопросом: как будет выражаться время в рассказах на английском языке и иврите? Ведь на иврите можно сказать только о прошлом, настоящем и будущем (как и на русском), английский же имеет изобилие глагольных форм. Для эксперимента ученый подготовил книгу из 24 картинок про мальчика, от которого ускакала лягушка, и он с собакой пошел на ее поиски. В книге не было никаких словесных подсказок, лишь надпись «Ты где, лягушка?» — да и та на обложке.

Слобин просил детей и взрослых пересказать ему эту историю. А в процессе исследования он так увлекся, что кроме англичан и евреев стал привлекать еще испанцев, немцев и турок. В результате Слобин увидел, что грамматика языка заставляет англичан отмечать длительность действия, испанцев — завершенность, немцев — детально описывать траекторию движения героев, евреев — быть равнодушными к временным нюансам, а турок — к особенностям персонажей.

«Я убежден, что события этой маленькой книги по-разному переживаются людьми, которые говорят на разных языках. Но в самих картинках ничего такого нет, что бы заставляло описывать их так, а не иначе», — пишет Слобин, что автоматически включает его в число ученых, которые считают, что язык формирует способ восприятия реальности (есть и те, кто придерживаются противоположного мнения о независимом существовании языка и сознания).

В доказательство своей теории Слобин замечает, что человек не переживает грамматические категории в повседневном опыте. Конечно, с людьми происходят события в определенное время и в определенном месте. Но только язык заставляет воспринимать их, к примеру, как законченные или продолжающиеся. Стоит хотя бы вспомнить элементарный пример из английского — ведь ничего из внешнего мира нам не подскажет, когда перевести русское «Она ушла» английским «She went», а когда «She has gone». Это то, что находится у нас в голове и может быть осознано только через язык.