Если есть вещи действительно несовместимые и с которыми лучше не баловаться лишний раз — так это кино и политика. Дело не в публицистичности, мараться которой стыдно любому уважающему себя режиссеру, даже если она вроде как во благо. Дело в том, что, начиная снимать политическое кино, режиссер переходит не на чужую территорию — на другой язык. От человеческого разговорного — к протокольному, с неотъемлемыми «осУжден» и «прОтокол». И уходит от разговора про человеческие жизни к каким-то предельно отвлеченным и холодным сферам.

Документалист, снимающий что-то не о жизни людей, а о политических процессах, должен быть талантливым вдвойне.

Документальное кино о политике — тот случай, когда стилистика речи неотделима от ее содержания. Сюжет важнее, чем язык повествования: иными словами, в таком кино важно не «как?», а «что?». Но важно не автору, а зрителю, который ждет от фильмов только информации и не рассчитывает ни на какое чувственное переживание. Поэтому фильмы, где язык преобладает над содержанием, становятся событиями, и их можно пересчитать по пальцам.

Сказать, что нулевые в документалистике оказались десятилетием политического кино, значит, соврать. Но политическое кино все-таки оказалось на особом счету. Каждый год выходил какой-нибудь фильм о коварных планах Пентагона и о том, за чем еще стояли ЦРУ и ФБР. Никаких истин эти фильмы открывать не должны — это вне их компетенции. Их задача — напомнить, что власть по природе своей — сволочь, и верить ей нельзя ни в коем случае. Для любого цивилизованного человека это должно быть аксиомой.

Документалистов во многом повернул к политическому кино терроризм: он оказался той зоной, где пересекаются интересы политиков и человеческие чувства.

Фильмы о терроризме как раз говорят на языке кино; телевидением и скандальной журналистикой тут не пахнет. Глубже всех копнул Роб МакГанн в своем полнометражном дебюте — почти трехчасовом фильме «Американский цайтгайст», повествовании о борьбе с терроризмом в последней четверти двадцатого века. Он ведет историю этой войны аж с 1976 года, и главная мысль здесь, совершенно по-журналистски, вынесена в заглавие: терроризм — это прежде всего дух времени, а не политическое явление. МакГанна интересует не то, кто как искал Бен Ладена и что делал Буш 11 сентября. Ему важны человеческие судьбы — не жертв, а тех, кто еще жив. То, как в них развивается паранойя, как страх влияет на общество и во что он кристаллизуется в общественном бессознательном.

В смысле обаятельного гуманизма показателен выдвинутый на «Оскар» в 2007 году фильм Лоры Пойтрас «Родина, родина». Действие разворачивается в «стране террористов», Ираке, так что это, вроде бы, фильм про терроризм. Тут Пойтрас умудряется проделать самый тонкий из возможных трюков — снять стопроцентно политическое кино, сконцентрировавшись на одной-единственной персоне. Главный герой — врач, выдвинувший свою кандидатуру на выборах в Ираке. И через эту фигуру Пойтрас умудряется показать главный трагический геополитический конфликт нулевых: между Востоком и Западом. Он заключается в непонимании и нежелании понимать. Насаждение демократических ценностей огнем и мечом — именно что крестовый поход, насильное обращение в свою веру. Этот самый врач и сам ратует за демократию — но не управляемую и не экспортированную, а основанную на исламе.

От гуманистического направления отмежевались только настоящие, с позволения сказать, художники — их как раз волновали конспирологические теории: «Доктрину шока» по очереди экранизировали Алфонсо Куарон и Майкл Уинтерботтом. Правда, никакой интерпретации не получилось: в обоих случаях вышло выразительное чтение Наоми Кляйн с иллюстрациями из архива телеканалов. Ни Куарон, ни Уинтерботтом никак не прокомментировали текст Кляйн: они только иллюстрируют его. Говорим о Буше — показываем Буша, о Горе — показываем Гора, о «чикагских мальчиках» — ну, найдутся экономисты (там мелькнул и Егор Гайдар).

В России политическая документалистика оказалась в нулевые сугубо «тамиздатовской». Внутри страны острых политических высказываний в формате полнометражного документального фильма так и не появилось.

Тем более странно, что лучшие фильмы были сняты не камерно, на историях «обычных граждан», а глобально — с хроникой и сенсационными материалами. Из них «Недоверие» Андрея Некрасова, хоть и самое нашумевшее, но на редкость беззубое кино.

Фильмы Жана-Мишеля Карре в этом ряду, пожалуй, лучшие. Самый известный из них — «Подводная лодка в мутной воде». Казалось бы, тут налицо конспирология: Карре расследует катастрофу «Курска». Но в результате получается картина вовсе не про то, как «ФСБ взрывает Россию», а про несчастных людей, всеми оставленных и покинутых.

И единственное обвинение, которое можно бросить любой политике и быть при этом честным — что ей начхать на человеческие жизни, и оно будет вечным. Показательно, что такой примитивный, в базисе, гуманизм должен быть обязательно привозным.