Кто в Древнем Риме мог превратить улицу в частный бассейн, почему византийцы считали монашество модным и чем каралось невоздержание в постные дни в Средневековье — T&P рассказывает о пятитомнике «История частной жизни», который выпускает издательство «Новое Литературное Обозрение».

Лев Оборин

редактор серии "Культура Повседневности" издательства «Новое Литературное Обозрение»

«В 2014 году «Новое литературное обозрение» начало выпуск пятитомника «История частной жизни», который вышел во Франции в 1980-е, а в 1999-м появилось его второе издание. У истоков этой книги стояла знаменитая французская историческая Школа Анналов. Пятитомник выходил под редакцией Филиппа Арьеса и Жоржа Дюби — ученых с мировыми именами, по-новому взглянувших на историю Европы. «История частной жизни» охватывает огромный период — от Римской Античности до конца XX века. По-своему замечательно то, что перед нами не выстроенный «курс лекций», но собрание глав, где повседневность рассматривается с разных ракурсов. Так, в первом томе выделяется третья глава, посвященная жилищам римской Африки: несмотря на то, что это достаточно специальный текст, из него можно узнать много любопытнейших сведений о нравах и быте поздней Античности: африканские патриции запросто могли захватить часть общей улицы под личный бассейн, а люди невысокого достатка, как и сегодня, снимали небольшие квартиры и комнаты.

Первый том охватывает период примерно до 1000 года; римской частной жизни посвящено три главы. Мы можем заметить определенное сходство в частном поведении римлян и современных людей, но авторы не без основания утверждают, что древние римляне «отличаются от нас радикальнейшим образом и по степени экзотичности для нас ни в чем не уступают индейцам или японцам». Подтверждение этому можно найти во множестве книг — да и не обязательно книг: каждый хоть немного знакомый с историей Древнего Рима отметит, что современная европейская цивилизация не знает ни гладиаторских боев, ни узаконенного рабовладения. Но различия, отмечаемые в «Истории частной жизни», тоньше и глубже: для знатного римлянина, например, в жизни играет огромную роль эвергетизм — разорительное меценатство, организация зрелищ и раздача пищи (спортул), цель которого — демонстрация своего богатства и статуса. Крайне сложны древнеримские семейные отношения: в большую familia, во главе которой стояла влиятельная отеческая фигура, включались все домочадцы, в том числе и рабы; те именно частные проявления семейной жизни, которые сегодня относятся к области интимного, были, как ни странно, делом общественным: браки, разводы, супружеские измены, завещание и наследование. Нужно заметить, что взаимоотношения частного и общественного, та легкость, с которой одно переходит в другое, — лейтмотив книги.

При переходе от Античности к Средневековью идея необходимости юридического регулирования частной жизни никуда не делась. В одной из глав тома рассказывается о том, какие изменения претерпела частная жизнь: люди в средневековой Европе жили скученными группами, которые были разделены большими расстояниями. В такой атмосфере часто возникали конфликты; это было время общества преимущественно молодого, мужского и жестокого. Поэтому неудивительно, что и здесь частная жизнь подвергается регуляции. С одной стороны, выстраивается пенитенциарная система, которая многое говорит о ценностях средневекового общества, где существовал культ прокреации: так, за причинение вреда или смерти животным и людям устанавливались разные штрафы. «Тот, кто лишил жизни молодую свободную женщину детородного возраста, должен заплатить 600 солидов… если же убитая женщина уже не могла иметь детей — всего лишь 200 солидов» (здесь нужно оговорить, впрочем, что и 200 солидов были огромной суммой). С другой стороны, в это же время церковь получает все больше контроля над частной жизнью; в христианской культуре частная жизнь становится предметом пристального внимания. Церковь настаивает на благе целомудрия и говорит о необходимой скромности мирского брака; в пенитенциалиях появляются вопросы о неподобающих сексуальных позициях и невоздержании в постные дни. Церковные представления о грехе, например, супружеской измены сообразовались и с народными квазиюридическими практиками: так, у бургундов адюльтер «казался настолько нечестивым, что означал для замужней женщины немедленное возвращение к родственникам, после чего ее, задушенную, бросали в болотную трясину».

В последней главе речь идет о частной жизни Византии в X–XI веках. Это время расцвета Византийской империи, ставшей преемницей римской государственности и эллинистической культуры. В центре внимания автора главы Эвелин Патлажан — личные отношения представителей императорского двора, часто приводившие в движение бурную политическую жизнь империи. История византийского престолонаследия — это история браков и разводов, соблазнений, заговоров и убийств. Вот отрывок из книги: «Официально Василий II занимал престол совместно со своим братом Константином VIII, реально же правил единолично и не женился до самой своей смерти в 1025 году, за которой в 1028 году последовала и смерть Константина. Тогда династию продолжила дочь последнего, Зоя, дважды вступавшая в брак — сначала с Романом Аргиром (Роман III), которого она в 1034 году велела убить, потом с Михаилом IV, братом придворного евнуха (1034–1041). За неимением детей она усыновила и возвела на престол племянника своего второго мужа, Михаила V, который был низложен в 1042 году, после этого она разделяла трон со своей сестрой, монахиней Феодорой, а потом вышла замуж за аристократа Константина Мономаха (Константин IX)».

Вторая тема, важнейшая для истории византийской частной жизни, — роль монашества. После восстановления иконопочитания в IX веке заканчивается кризис византийской церкви. Монахи занимают важнейшее место в социуме, и центром влияния становится гора Афон — «монашеская республика». Миряне тянутся к монастырям; некоторые состоятельные люди, решающие посвятить свою жизнь Богу, основывают частные монастыри в собственных домах. Желанность монашеского служения, сохранения целомудрия часто идет вразрез с соображениями брака и продолжения рода. Частную жизнь в это время церковь регулирует сильнее, чем любой другой институт. Ее примат сохранится и в позднем средневековье, о котором пойдет речь в следующем томе «Истории частной жизни». Наконец, Эвелин Патлажан говорит и о становлении византийского «я», о том, как строились мироощущение и самосознание частного человека и как они сообразовались с социальными требованиями времени. Эта тема, ключевая для понимания частной жизни, почему-то не всегда очевидна; между тем частная жизнь — это не только переходы из одного статуса в другой, пользование предметами личного обихода и управление имуществом. Первый том показывает появление этой европейской «частно-общественной» жизни, но проливает свет и на истоки европейского менталитета, который с тех пор многократно менялся, и на то, как человек античной и средневековой Европы воспринимал самого себя».