Революция — сложный, многомерный, непредсказуемый процесс, обусловленный бесчисленным количеством условий и имеющий много сценариев развития. Современная политическая ситуация в России и за рубежом требует от ученых-историков внимательного изучения контекста революций и политических кризисов прошлого и, что важно, публичного освещения результатов своих исследований. Была ли неизбежна Октябрьская революция и Гражданская война? Почему стал возможен Майдан? Доктор исторических наук, первый проректор ЕУСПб Борис Колоницкий рассказал T&P о безосновательных исторических аналогиях, формировании политической культуры и важности ресурса креативности.

— Борис Иванович, вы являетесь известным и часто цитируемым специалистом по революции 1917 года. Между тем, сейчас в России слово «революция» нагружено таким символическим смыслом, в общем, довольно негативным…

— Достаточно бессмысленно говорить о революции, не определяя само понятие, потому что от этой неопределенности и идут всякие оценки, положительные и отрицательные. Есть люди, которые нагружают негативным смыслом революцию, есть, напротив, энтузиасты революции, и желающие приветствовать любую революцию, — сама ситуация революции кажется необычайно привлекательной. Некоторые люди приветствуют какие-то события, хотя, может быть, идеологически они им и не близки, только из-за этой атмосферы революции.

Я определял бы революцию как специфическое состояние власти. Революция, — это в первую очередь, политический процесс. Это значит, что основной вопрос революции — это вопрос о власти. Что такое власть? Существует огромное количество определений, но мы можем определить власть как способность проводить свои решения с помощью права, насилия, и (или) авторитета. Революцию можно описывать как такую ситуацию, когда монополия власти на насилие размывается, ее практически не существует. Различные акторы политического процесса бросают вызов структурам ранее легитимным и заявляют о своем праве на использование насилия. Право также перестает существовать как единый признанный процесс. Человек, живущий внутри ситуации революции, живет одновременно в нескольких правовых системах, каждая из которых претендует на свою легитимность.

В случае с российской революцией, например, было законодательство Временного Правительства, были акты Петроградского Совета, Украинской Центральной Рады. Огромное количество местных властей, войсковых комитетов и прочее, и прочее. И от коллективов зависело, чему, собственно, подчиняться и чем руководствоваться. И остается третий элемент власти, который в условиях революции приобретает фантастически огромное, непропорционально большое значение, — это авторитет, очень часто — персонифицированный авторитет.

— В 1917 году было две революции — Февральская и Октябрьская, и они существенным образом отличались. Февральская революция являла собой пример общественного компромисса, в то время как, Октябрь, в конечном счете, привел к достаточно жесткой власти и диктатуре. Задам может быть, самый популярный в постсоветской публицистике вопрос: Был ли неизбежен Октябрь после Февраля?

— Ответ на этот вопрос также связан с определением революции. И в этом отношении, если мы рассматриваем революцию как своеобразный процесс расплавленной власти, которая потом вновь начинает застывать, то мы можем говорить о каком-то периоде, идущем с 1917-го как минимум, и по 1922-й. И Февраль, и Октябрь в него укладываются. В принципе же вообще целесообразно рассматривать историю российской революции как часть глобального процесса кризиса, который начался как минимум, с 1914-го и по 1922−1923 годы.

«Меня каждый раз спрашивают, когда начинается какой-то очередной кризис: правда, очень похоже на Февральскую революцию? Одни — с надеждой, другие — с опасением».

Это характерно не только для России. Турки, например, как с Первой Балканской войны начали воевать, так с небольшими перерывами и продолжали до окончания греко-турецкой войны. И в России был такой длительный период кризиса. Я бы не сказал, что существовал общенациональный консенсус в Феврале, потому что огромное количество людей не выражало никакого энтузиазма по поводу Февральской революции. Другое дело, что они были разобщены, атомизированы, деморализованы. Хотя на первый взгляд, казалось, что все выражают этот энтузиазм, но не выражать его было, в общем, достаточно опасно. Октябрь пользовался гораздо меньшей базой поддержки, и Октябрь связан уже со сценарием Гражданской войны.

— В какой степени революция влекла за собой Гражданскую войну?

— Гражданская война — это самое важное событие в истории нашей страны XX в. Среди историков дебатируется вопрос — была ли неизбежна революция, связана ли она исключительно с Первой мировой войной. Сейчас для простоты оставим этот вопрос в стороне. Всякая революция — это потенциальная гражданская война. Для Гражданской войны были достаточные основания, но мне кажется, что какие-то шансы, пусть не очень большие, избежать Гражданскую войну были. Несмотря на огромную сложность проблемы, слабая надежда была на две реальные силы. Во-первых, это советы и комитеты. Их состав — пользующиеся очень большой поддержкой, и усиливающие эту поддержку активисты, которые крепко держались за власть. До какого-то момента эти советы и комитеты, то есть структуры власти, порожденные Февралем, руководились умеренными социалистами, — в первую очередь, — меньшевиками и эсерами.

Вторая реальная сила, которая начинала укреплять свою власть где-то с июля 1917 года, включала в себя часть генералитета, предпринимателей, либеральные политические круги, которые становились все более и более осторожными, отойдя от своих первоначальных установок. В общем, между этими группами столкновение не было неизбежным. Они находили какой-то компромисс, и исторические аналогии свидетельствуют о том, что возможности для диалога были. В Германии, где через год, в ноябре 1918-го также произошла революция, социал-демократы и генералы тоже не любили друг друга, и у них был длинный лист претензий. Но, в общем, они поняли необходимость сотрудничества, и несмотря на разные кризисы и проблемы, какое-то сотрудничество в период кризиса, который в Германии продолжался по 1923 год, было, и это удержало страну от гражданской войны. В России ситуация была взорвана так называемым «делом Корнилова»: после него соглашение было фактически невозможно, формально оно было заключено, однако было очень слабым.

Мое мнение таково: после «дела Корнилова» механизм Гражданской войны был уже запущен. Он мог пойти по одному, по второму, по третьему сценарию. В результате он пошел по сценарию, связанному с захватом власти большевиками и их союзниками, но это был не единственный сценарий Гражданской войны. Логика гражданской войны уже влекла многое другое, вне зависимости от идеологии.

— Была ли какая-то альтернатива большевикам? Есть ли в науке какая-то наиболее общая точка зрения, объясняющая, почему именно большевики взяли власть?

— Большевики действительно были неслабой политической силой, и в некоторых ключевых точках их влияние было существенно большим, чем в целом по стране. Но мы видим и по другим кризисным процессам современности, что иногда не голосование определяет ход кризиса, а активность какого-то меньшинства перекрывает пассивное большинство. Если говорить о географии, то на выборах во Всероссийское Учредительное собрание большевики были второй политической партией, получив где-то 25% (по некоторым данным — меньше). Но в некоторых ключевых местах, — в Петрограде, в Москве, в ряде промышленных центров, — они получили довольно много голосов. В Петрограде — около 45%, в Москве где-то 50% получили большевики. Это очень большая цифра.

Конечно, в это голосование включались и солдаты гарнизонов, но как раз их позиция была очень важна в это время. Северный, Балтийский флот, гарнизоны Финляндии — они располагались очень близко к Петрограду, — были очень радикализированы. Иначе говоря, они были самой большой политической силой, которая противостояла вот этой коалиции, о которой я сказал — остатки старой политической элиты, и новой, более-менее умеренной политической элиты, созданной Февралем. Между ними какие-то возможности компромисса были, большевики же были против подобного соглашения. Но они были не единственные, были и другие левые силы — левые эсеры, меньшевики-интернационалисты, некоторые национальные группы. Большевики часто выступали с ними в союзе.

— Во время недавних событий в России в 2012 году, во время протестных выступлений оппозиции, довольно распространенной в прессе и в социальных сетях была аналогия этих событий с Февральской революцией. Как Вы относитесь к этой точке зрения? Насколько корректно это сравнение?

— Меня каждый раз спрашивают, когда начинается какой-то очередной кризис: правда, очень похоже на Февральскую революцию? Одни — с надеждой, другие — с опасением. Когда я говорю — нет, вообще-то не очень похоже, люди теряют интерес. Исторические аналогии проводить можно, но это требует очень большой исторической культуры и очень больших знаний. А у нас — что бы ни было, сравнивается исключительно с нашей историей. И Февральскую революцию приплетают туда, где для этого нет оснований.

«Еще одна проблема революции — это проблема креативности как ресурса. Мы видим, наблюдая за картинкой различных кризисов, как одна сторона старается «перекреативить» другую».

Я думаю, что имело бы смысл перевернуть этот вопрос и спроецировать на историю. Какие вопросы перед профессиональными историками ставят современные кризисы — события 2012 года, или так называемые «цветные» революции, или так называемая «арабская весна», или события на Майдане сейчас? Мне кажется, что историк должен быть интересен не только узкопрофессиональной аудитории. Я думаю, что способ быть интересным — это отвечать на вопросы, которые интересны сейчас.

— Какие важные выводы 1917-го важны для нашего понимания сегодняшней ситуации и простраивания каких-то стратегий для будущего?

— Это очень сложный вопрос, и он такой… дидактический. Самый простой ответ — нужно внимательно изучать историю, потому что очень часто принимаемые решения основаны на незнании многих аналогий, на незнании контекста. И тут я продолжаю свой предшествующий ответ — это вопрос к историкам. Историки должны выступать в роли экспертов, предупреждающих общество о каких-то возможных опасных поворотах. При этом просто кричать — революция опасна и это плохо — делу не поможет. Революция — это действительно очень неуютное время. Я лично не хотел бы жить в условиях революции. Я лично не хотел бы, чтобы мои дети или мои внучки жили в условиях революции. Но моего субъективного желания или нежелания недостаточно.

Революцию невозможно запретить. Это очень сложный процесс, который зависит от очень многих событий. Меня очень пугает упрощение понимания феномена революции. Российскому читателю, зрителю сейчас навязывается конспирологическая картина. Революция как результат действий иногда манипуляций, иногда спецопераций каких-то сил, внешних и внутренних. Или спецслужбы, — применительно к революции 1917 г. — немецкие спецслужбы, английские спецслужбы, масоны, либо еще какие-то заговоры. Я сам что-то писал и про немецкие спецслужбы, и про английские, и про масонов. Но значение этого фактора не следует преувеличивать. Революция — гораздо более сложный и многомерный процесс, и если мы будем объяснять все действиями спецслужб, мы ничего не поймем. К тому же спецслужбы друг друга нейтрализуют часто, один заговор «съедается» другим.

Если же говорить о вопросах, которые сейчас актуальны, то они связаны с тем, что историки должны сейчас изучать, на какие вопросы должны отвечать. Я думаю, что вновь и вновь современные кризисы заставляют нас думать о технологии коммуникации в условиях революции. Современные кризисы мы не можем представить без интернета, без мобильных телефонов, без социальных сетей. Это колоссальный ресурс, которым могут пользоваться как одна, так и другая сторона. Соответственно, неплохо бы изучить, как это было в 1917 году.

Революцию 1917-го нельзя представить без довольно распространенной сети телеграфов, без большого количества ротационных машин, которые размножали эту информацию. Другая проблема, о которой мы думаем в связи с нынешними кризисами, но, может быть, мы недооцениваем в связи с революцией, понимаемой широко, — это конфликты поколений. Какие конфликты поколений стояли за конфликтами, которые нам представляются чисто социальными или чисто политическими? Очень часто это были конфликты между возрастными когортами, которые делали заявку на власть.

Я бы сказал еще об одной проблеме — это проблема креативности как ресурса. Мы видим, наблюдая за картинкой различных кризисов, как одна сторона «перекреативит» другую, как количество креативных, творческих людей превышает другое. И это не перебить сбрасываемым материальным или финансовым ресурсом, потому что у некоторых людей возникает в это время способность творить: появляются новые тексты, новые символы. И тут мы можем вспомнить концепцию Грамши о гегемонии, где он говорил о культурной гегемонии разных социальных групп: применительно к 1917 году это очень хорошо чувствуется, и мы подчас недооцениваем значение этого фактора, а он был очень важен.

— Борис Иванович, последний вопрос к вам, как к историку революции — о соотношении политического кризиса и революции. В любом обществе существует определенный запас прочности. Когда, на ваш взгляд, политический кризис перерождается в революцию, где эта «точка невозврата»?

— Я бы сказал, что революции предшествует не один кризис, а цепь кризисов. Очень важна школа предшествующих кризисов. И вновь я бы поговорил о культуре и креативности, потому что в обществе образуются некие образцы прохождения через кризис. Мы видим, что (возвращаясь к событиям в Украине), как влияет предшествующая культурная ситуация и память о предшествующих кризисах, — возможно, искаженная, — на протекание этого кризиса. Огромное количество людей в Украине знало, куда им пойти, какой-то маршрут протеста. Топография протеста была вполне определена. Что делать, как кричать, какой символикой вооружаться, как противостоять…

«Многие люди в России прошли через «школу» малых гражданских войн. Культуры компромисса, культуры диалога было маловато».

И тут мы возвращаемся к такому фактору, как политическая культура. Если применять его к ситуации 1917 года, то, конечно, в культурном отношении, революция была подготовлена несколькими поколениями россиян. Если бы не было создано определенного количества ритуалов, символов, знаков разного рода, оформлявших политический конфликт, то и революция пошла бы совершенно иначе, а, может быть, и не произошла вовсе… Несколько поколений русских людей поработало над подготовкой революции. Я имею в виду не только революционеров, но и их оппонентов, ведь, во многом, и от власти зависит, как проходить через кризис, как реагировать на вызовы. На каком этапе нужно применять силу, на каком — искать компромиссы, какие выводы делать после прохождения кризиса или внутри него, в какой степени этот потенциал использовать для реформирования? Это очень сложный процесс, требующий большой слаженной работы политической элиты.

В России же случилось так, что люди были натренированы на нарастание конфронтации во время кризисов. Россия была полицейским государством, но с одной существенной поправкой: без достаточного количества полиции. Иметь качественную полицию, хорошо подготовленную, — это очень дорогое дело. Россия не могла позволить себе нужного количества полицейских, поэтому использовались различные суррогаты полиции. Так же, как помещиков, крестьянскую общину, в качестве такой добровольной повинности, заставляли «мониторить» полицейскую ситуацию, так, — в других ситуациях, в качестве квазиполицейской силы использовалась армия. Солдаты не натренированы на то, чтобы быть полицейскими, они натренированы на войну. Соответственно, очень многие социальные, политические конфликты, — например, забастовки, — нередко превращались в маленькие гражданские войны.

Многие люди в России прошли через «школу» малых гражданских войн. Культуры компромисса, культуры диалога было маловато — она, конечно, нарабатывалась, — мы не можем недооценивать значение, например, Государственной Думы. Был какой-то компромисс, какое-то согласование, были и другие процессы, которые могли внушать некоторый оптимизм. Но и негативные тенденции были. И тут я сразу же поправлю себя: когда мы говорим о политике, очень опасно говорить «позитивные» или «негативные». Что, казалось бы, может быть негативного в таких процессах, как урбанизация, или распространение грамотности? Однако урбанизация — это очень сложный процесс, который неминуемо влечет за собой кризисы.

Подобным же образом и образование иногда ставит общество перед вызовами — когда появляются новые когорты образованных людей с новыми заявками, появляется много проблем. Большая и важная проблема империи перед революцией состояла в том, что до 1917 года большая часть активного населения была исключена из нормальной политической жизни, что и сказалось в ходе революции.