Бабочки — неожиданно важная тема в жизни и творчестве Владимира Набокова. Они являются неотъемлемой частью образной системы большинства его произведений и одним из ключевых сюжетов его собственной жизни. Символ смерти, путь декабриста и изучение английского — на лекции проекта «Герой дня» о бабочках Набокова рассказал биолог Николай Формозов.

Русская классика точно описывала природу — литература советского времени к ней глуха. С точки зрения натуралиста, между русской классикой и литературой советского (и постсоветского) времени непреодолимый водораздел. Нелепые ошибки в описаниях природы делают и Василий Гроссман, и Александр Солженицын, и Чингиз Айтматов, не говоря уже о беллетристах младшего поколения. Интерес к природе у русских классиков был тесно связан с охотой, усадебным бытом. Набоков весьма отчетливо видит эту связь — не случайно ловлю бабочек он зовет «охотой». В его собственных произведения природа всегда отражена точно, в том числе с естественнонаучной точки зрения.

Таинственным образом появление бабочек в произведениях Набокова часто связано со смертью. Внутренний монолог Слепцова (рассказ «Рождество») прерван на слове «смерть» неожиданным появлением из кокона индийского шелкопряда (Attacusatlas). Цинциннат (роман «Приглашение на казнь»), отставив на чистом листе бумаги перечеркнутое все то же слово «смерть», отвлекается от письма, чтобы прикоснуться к большому ночному павлиньему глазу (Saturniapyri), которому позже, уже после казни главного героя, суждено вылететь на волю сквозь разбитое окно камеры. Целый рой белых ночных и ярких экзотических бабочек кружит над умершим Пильграмом в финале одноименного рассказа.

Буквальное объяснение этой странной связи бабочек с потусторонним миром было предложено самим Набоковым в «Других берегах». Весной 1917 года Набоков перенес операцию аппендицита. Усыпленный эфиром, он видел себя маленьким мальчиком, расправляющим глазчатого шелкопряда (Saturnia pavonia): «…хотя ничего особенно забавного не было в том, что расправлен и распорот был, собственно, я…».

Бабочки как знак иного. Крылатые небожители и бабочки, недостижимый рай детства, Россия и энтомологические занятия — темы, многократно переплетающиеся в творчестве Набокова. Ангел у Набокова (рассказ «Удар крыла») подобен ночной бабочке: «Бурая шерсть на крыльях дымилась, отливала инеем [он] опирался на ладони как сфинкс» («сфинкс» — латинское название одного из родов бражников — Sphinx). В этом рассказе главный герой прячет оглушенного ангела в шкаф, откуда он, как когда-то и махаон, самая первая бабочка Набокова, благополучно исчезает.

Можно заключить, что в системе метафизики Набокова бабочки играют важную роль: с их помощью на пленке, отделяющей бытие от некой высшей реальности, создается тот видимый узор, что говорит посвященным об изначальном промысле.

Память об отце. Во второй главе «Дара» мы видим летящую над Петербургом бабочку: «На Невском проспекте, в последних числах марта, когда разлив торцов синел от сырости и солнца, высоко пролетала над экипажами вдоль фасадов домов, мимо городской думы, липок сквера, статуи Екатерины, первая желтая бабочка». Маршрут полета лимонницы вряд ли случаен. Последние числа марта — роковое время для семьи Набоковых. 28 марта был убит отец писателя. Владимир Дмитриевич Набоков служил гласным Городской думы (угол Невского и набережной Обводного канала). Сквер и статуя Екатерине — дальше по Невскому в сторону Николаевского вокзала. Повторяющийся в романе узор — апрельский пейзаж, лимонница, белесая пяденица из стихотворения в 1-й главе «Дара», — все это связано с отцом главного героя. В широко известных письмах Владимира Дмитриевича Набокова из петербургских «Крестов» к жене есть фраза: «Скажи ему [Володе], что здесь в саду кроме rhamni [лимонницы] и P. brassicae [капустницы], никаких бабочек нет».

Путь декабриста. Другой пример уводит нас еще дальше в прошлое. Путь махаона, описанный Набоковым в книге «Другие берега», повторяет маршрут его двоюродного прадеда — декабриста М.А. Назимова к месту сибирской ссылки: вначале по ярославскому тракту — Вятка, Пермь, а затем — Якутск, Верхнеколымск. В Верхенеколымске, где кавалер (одно из названий махаона) «потерял одну шпору», фельдъегерь, везший ссыльного, «чуть было не потерялся» сам.

Известно, что М.А. Назимов, родством с которым Набоков гордился, прямо высказывал намерение посетить Америку «…поелику она [конституция Н. Муравьева] имеет сходство с Конституциею Северо-Американских Штатов, то мы должны узнать там действительно на самом месте, все ли так хорошо, как пишут, и для того надо, чтобы кто из членов [Тайного общества] отправился туда, все исследовал подробно во всех отраслях правления…»

Набоков в Гарварде В.В. Набоков с самого детства все свое свободное время посвящал бабочкам, точнее, их ловле или, как он говорил, «ловитве». Особую роль энтомологические путешествия и исследования бабочек сыграли в его первые годы жизни в США. Работа в музеях с коллекциями занимала у него до четырех дней в неделю, иногда по 14 часов в день. Набоков буквально изнурял себя энтомологическими штудиями, разработанный им оригинальный метод исследования рисунка крыльев бабочек столь трудоемок, что после него никто этим методом до сих пор не воспользовался.

Бабочки помогли Набокову совершить бехболезненный переход с русского языка на английский. С их помощью благодаря интенсивным занятиям лепидоптерологией Набоков укрощал свою бунтующую, рвущуюся на свободу русскую музу. Он считал, что тренировка в научных статьях помогла окончательно окрепнуть и приобрести самостоятельность его английской прозе. C 1920 по 1976 год Набоков опубликовал 25 статей и заметок по энтомологии, начиная с многостраничных статей-монографий и заканчивая восторженной рецензией в шесть строк на свежий определитель, прочитанный в больнице за год до смерти. В конце жизни Набоков признавался сыну, что в литературе он завершил все, что хотел, но большая часть его энтомологических проектов (не менее шести, по моим подсчетам) остались не завершенными или даже не начатыми. Он никогда не вступал ни в какие литературные ассоциации и группы, но был членом энтомологических обществ до конца своих дней. Он не отвечал на письма поклонников его прозы из СССР, но переписывался с советскими энтомологами.