«Блестящая мысль» — новая масштабная интерактивная инсталляция гуру российского лэнд-арта Николая Полисского, которую можно будет увидеть 24 и 25 мая в рамках фестиваля науки и любознательности «Политех». T&P встретились с художником, чтобы расспросить его о связи науки и искусства, архитектуре Вселенной, русском ландшафте и будущем Николы-Ленивца.

Николай Полисский

художник, скульптор, педагог, основатель фестиваля «Архстояние» и Никола-Ленивецких промыслов

— Какие научные и философские концепции интересуют вас больше всего?

— Самые крупные. Меня очень волнует космос с его масштабом освоения, я внимательно слежу за ЦЕРНом и Большим адронным коллайдером. Мне нравится, как они находят эти безумные деньги; порой это похоже на огромную художественную аферу, потому что люди собирают гигантские средства на строительство, не предъявляя ровным счетом ничего! Это напоминает поведение художника, который требует денег на какую-то эфемерную вещь, непонятно зачем нужную и не имеющую практического значения.

«Художники и ученые должны проектировать жизнь. Когда наступит эта власть интеллектуалов, начнется более или менее нормальное время»

Я уверен, что параллельно с поисками бозона в БАК происходило и будет происходить множество научных открытий. Ученые ЦЕРНа столько всего нарабатывают! Может быть, они не поймут, как произошел Большой взрыв. Может, этого и не нужно понимать. Но они смогут придумать много чего другого. Когда речь идет о прорывах, ученые становятся главными. Появляется новая жизнь, и она не корректируется политиками, которые все только портят. Движение этой мысли и должно что-то рождать. Политикам надо заниматься уборкой мусора и другими неинтересными вещами. А художники и ученые должны проектировать жизнь. Когда наступит эта власть интеллектуалов, начнется более или менее нормальное время.

— Как вы относитесь к теории струн?

— Это очень красивая теория, но я не уверен, что все устроено так, как она говорит. Хотя по-настоящему рожденная мысль в таком масштабе всегда хороша.

— Как вы видите архитектуру Вселенной? Это одиночная структура или нет, и одни ли мы в ней?

— Я думаю, наше понимание этого еще долго будет формироваться. Но мне в любом случае хватает человечества, я не мечтаю найти братьев по разуму. Думаю, кто-то там, безусловно, есть. Вопрос в том, надо ли нам с ними встречаться. Мы и сами по себе достаточно большие. Если они есть, и мы найдем общий язык, это будет прекрасно. Но я не расстроюсь, если они существуют в параллельных мирах, и нам с ними встречаться не следует.

— Одна из последних ваших работ — «Вселенский разум». Как вы относитесь к проблеме искусственного интеллекта?

— С некоторой иронией, конечно. Думаю, со временем появятся гиперкомпьютеры, которые станут помогать нам просчитывать что-нибудь. Вряд ли это улучшит нашу жизнь, но оно будет ее куда-то двигать. Это хорошо, потому что без такого движения жизнь останавливается. Но не думаю, что станет заметно легче, если что-то будет думать за человека. Человеку все равно придется думать самому.

— Жизнь в Никола-Ленивце — она какая?

— Ты успокаиваешься там. Жизнь на природе заставляет притормаживать, поэтому общение с городом необходимо и мне, и ребятам. Они становятся бодрее. Жизнь в деревне — дзен-буддистская. Достаточно смотреть на все это, и тебе уже хорошо. А так как все-таки, видимо, так жить невозможно, нужна городская бодрость. Она дает конкурентность и желание продолжать бежать.

«Моя задача как вождя, конечно, состоит в том, чтобы у нас не было ошибок. Потому что долго прощать ошибки крестьяне не будут»

В Никола-Ленивце я вдруг почувствовал, что я один на этой земле, и что хочу, то и делаю. Это партизанское анархическое чувство родилось там. Я понял, что это мое, эту нишу нужно срочно занять. Я думал, процессы в этой области пойдут очень быстро, однако пока не слышал, чтобы кто-то еще у нас этим занимался. Поэтому спешить, наверное, не стоило. Но, во всяком случае, я завладел этим пространством, и я его держу.

— Как вы строите отношения с местными?

— Думаю, на взаимном доверии. Крестьяне по всему миру очень недоверчивые, потому что деревню всегда обижали. После долгой совместной жизни они поняли, что я их не обманываю, а, наоборот, даю им мотивацию к работе. Это доверие сложно заслужить, но если оно появилось, его нужно только поддерживать. Моя задача как вождя, конечно, состоит в том, чтобы у нас не было ошибок. Потому что долго прощать ошибки крестьяне не будут. Они могут участвовать только в каком-то достаточно пафосном деле, которое не приносит безумных доходов, но все время чуть-чуть повышает их уровень жизни. Они работают как художники и получают свою зарплату.

— Каково ближайшее будущее Никола-Ленивца?

— Сейчас у нас много молодежных мероприятий, и мне не совсем понятно, чем все эти люди занимаются. Я убежден, что в Никола-Ленивце все очень просто: там есть богатая природа, наши и чужие произведения, которые вплавлены в нее, — и так складывается образ этого места. Если бы я представлял бизнес, то просто усилил бы это все и улучшил жизнь местного населения. Там, например, есть возможность сделать гостиницы, улучшить дороги, сделать в целом какое-то понятное хозяйство и зарабатывать на этом. Нужна ясность. Я надеюсь, что те, кто приходит туда, это поймут.

— Лэнд-арт разбивает стену между искусством и инженерной мыслью. Ваши технологии могли бы прижиться в градостроительстве?

— Я думаю, что буквально, наверное, нет. Мы можем существовать только как средовая скульптура. С этим, на самом деле, очень большие проблемы везде. В мире мало художников, которые могут насытить городскую среду подобными элементами, а в России это и вовсе непаханое поле. Для таких вещей нужны свободные деньги и богатое общество. У нас этого пока мало. Об этом говорят, но воз так никуда и не сдвинулся. Однако мы в любом случае стараемся держаться в авангарде этого процесса. В Перми, например, стоит наша вещь («Пермские ворота»), она достаточно спорная, люди бесятся, хотя скульптура уже начала приживаться.

— Почему бесятся?

— Для политиков это шар, который они кидают друг другу: кто-то хочет ее разрушить, а кто-то, напротив, бережет, потому что сам создавал. Мне отчасти приятно, когда искусство оказывается на острие жизни. Я думаю, что эта вещь устоит. Она большая, и сломать ее очень сложно. Думаю, у них просто кишка тонка ее свалить (улыбается). Значит, она приживется, эта эстетика будет постепенно проникать в головы людей, и мы сможем продолжать.

— Может, и связь между природой и наукой возникает так же?

— Это идеально — чтобы люди науки жили на природе, с чистым воздухом и хорошей эстетикой. Я думаю, все к этому идет.

«Надо выйти из мастерских и почувствовать масштаб своей собственной страны. Тогда они начнут превращаться во что-то новое и крупнеть»

— Дайте несколько характеристик русского ландшафта, в котором вы работаете.

— Он достаточно спокойный, не экзотичный, но с невероятным простором и масштабом. Может быть, это не совсем видно в Европейской части России, но на Урале становится заметно. С другой стороны, когда я был во Франции, на Луаре, то поразился, насколько огромна ее долина. В России объемы, конечно, больше, но больше в них и подзагажено. Но масштабность в любом случае важна, и художникам нужно ее ощущать. Надо выйти из мастерских и почувствовать масштаб своей собственной страны. Тогда они начнут превращаться во что-то новое и крупнеть — а это важно.

— Если бы вы создавали скульптурное изображение человеческой души, каким бы оно было?

— Хороший вопрос. Мне кажется, что душа — это все-таки то, что невозможно увидеть. Надо подумать, конечно, но я полагаю, что с душой будут проблемы. О ней пусть лучше поэты говорят.

«Вселенский разум»

«Вселенский разум»