Что страшнее — чудовищный монстр из фильма или невозмутимый прохожий, идущий за вашей спиной поздней ночью от метро до самого подъезда? Страхи, неврозы и тревога — постоянные спутники современного западного человека. Как они появляются и чем отличаются друг от друга, почему «обычное» ужаснее «необычного», откуда берется бесстрашие и что общего у психоаналитика и водки — T&P поговорили с Ильей Плужниковым, доцентом кафедры нейро- и патопсихологии факультета психологии МГУ.

— Страхи современного человека, отличаются ли они от страхов прошлого?

— Страх — это продукт эволюции, антропо- и социогенеза, индивидуального и культурного развития человека. Поэтому те страхи, которые наблюдаются у современного человека, он получил от собственного прошлого, биологического и культурного. Также важно подчеркнуть, что страх — это базовая и универсальная эмоция с адаптационной точки зрения. Если бы эволюция модифицировала эмоцию страха, то тогда бы потерялась ценность этого адаптационного потенциала. Поэтому я считаю, что все страхи, которые были закреплены в ходе эволюции и считаются полезными, остаются с нами. Например, страхи змей или боли, страхи, которые представлены в сказках, — все они очень полезны.

— Вы говорите, что страх несет полезную, адаптационную функцию. Почему тогда существуют страхи, которые парализуют? Как это можно объяснить с точки зрения эволюции?

— С точки зрения эволюции, страхов, которые сами по себе парализуют, нет. Эмоции не обладают дезорганизующей функцией. Это как говорить, что чтение обладает функцией порчи зрения. Здесь дело в оптимуме интенсивности страха. Грубо говоря, легкий страх активирует внимание, и человек или животное готово лучше анализировать потенциально опасную ситуацию; сильный страх мобилизует весь организм — можно убегать или нападать; очень сильный страх парализует. Очень сильный страх, который возникает в ответ на ситуацию, которая не должна вызывать страх, можно назвать патологическим страхом. Это фобии, генерализованное тревожное расстройство и ряд других невротических состояний.

«Современное западное европейское общество — это общество с высоким удельным весом эмоционального неблагополучия»

— Тогда что такое фобия?

— Фобия — это болезнь эмоций, психическое расстройство, которое сопровождается хроническим ощущением тревоги и страха по отношению к одному или нескольким предметам. Эти переживания не адекватны ситуации. Неадекватно бояться маленьких зеленых попугайчиков. И большая часть больных фобиями понимает, что их страхи нелогичны, иррациональны. Они понимают, что им не нужно бояться маленьких волнистых зеленых попугайчиков, но, тем не менее, они испытывают этот страх.

— Как вы относитесь к такой распространенной точке зрения, что современное общество — это общество невротиков, а люди живут в состоянии постоянной тревоги? Можно ли эту мысль экстраполировать на общество прошлого или что-то сильно изменилось?

— Я придерживаюсь жесткой позиции, что, действительно, современное западное европейское общество — это общество с высоким удельным весом эмоционального неблагополучия. Я бы не сказал, что это общество невротиков как таковых. А вот то, что это общество нарциссическое, это так. Что за этим следует? Нарциссизм предполагает, что все должно быть идеально, ты должен быть лучшим. Для человека ставится очень высокая планка, и она санкционируется культурой. Но достижение этой планки фактически невозможно. Как только мы начинаем приближаться к ней, мы достигаем ее в состоянии тревоги — а вдруг упадем с той вершины, которую уже достигли? Этот перфекционизм усиливается современными технологиями, например, глянцевыми журналами, в которых нереалистичные изображения форм женщин, количество кубиков на прессе мужчин заставляет людей надрываться в фитнес-центрах, страдать на диетах и постоянно пребывать в тревоге: «Нужно!», «Надо!», «Должен!».

Психотические страхи: страх поглощения, расчленения, деструкции телесного я, cтрах не быть.

Пограничные страхи: страх разлуки, сепарации, потери объекта привязанности, страх быть одному.

— Вы как клинический психолог можете выделить новый популярный страх, который появился за последние несколько лет?

— Как я говорил, все новое — это хорошо забытое старое. Но есть один интересный пример — наши отношения с мобильным телефоном. Это набор парадоксальных страхов. Мы боимся, что телефон зазвонит, когда не надо, или не зазвонит, когда мы его выключим или оставим его дома. Телефон становится эмоционально нагруженным объектом. Он расширяет человеческие способности, и это уже не просто «костыль» как, например, очки. Смартфон это и географическая карта, которая помогает быстрее дойти, и средство мгновенной передачи информации, и доступ в интернет, и прогноз погоды. В этом маленьком приборе есть все, что угодно. Он как волшебное зеркальце, которое может оказаться полезным в любой момент. И если мы его лишимся, значит станем безоружными. Кроме того, мобильный телефон не только делает доступной информацию, он делает доступными и нас самих, где бы мы не находились. Таким образом, рождается страх постоянной доступности, страх полностью потерять личное пространство.

— Вы говорили об эмоциональном неблагополучии западного общества. А как вы относитесь к такому методу борьбы с тревогой, как медитация? И вообще к популяризации восточных практик?

— Положительно. Я считаю, что любые методы хороши, если человек в них верит. Не существует ни одного серьезного исследования, в котором было бы показано, что медитация вредна. Если она не вредна и кому-то помогает в борьбе с тревогой, то, пожалуйста, практикуй. Известно, что глубокая релаксация, а это научный метод — различного рода аутотренинги и медитативные техники — приводит к преодолению последствий стресса, в том числе тревоги. Существует довольно много разных методов борьбы со страхами. И здесь важно учитывать, насколько человек готов принять помощь — от психотерапевта, от йога, от гадалки, от волшебницы, от психиатра, от психоаналитика, от кого угодно. Если он верит в хрустальный шар, мы не сможем использовать метод систематической десенсибилизации, который очень многим помогает при лечении фобий. Он не верит в это, поэтому будет настороженно относится к лечению.

«Когда человек на экзистенциальном уровне принимает сознательное решение не жить прошлым, а двигаться в будущее, и готов сделать первый шаг, преодолевая свою тревогу, — это и есть настоящее бесстрашие»

— Как вы относитесь к отечественному стереотипу, что психоаналитики и вообще психотерапия — это западное изобретение, а у нас в России это не нужно, потому что мы другие, мы можем взять бутылку и пойти излить душу соседу?

— Это не стереотип. Так сложилась наша история. Психотерапия как самостоятельная научно-практическая сфера родилась в Вене, ее «изобрел» Фрейд. Издавались журналы, появлялись научные общества. Это было модно и перспективно. И действительно, психоанализ показал себя как самая сильная и долгоживущая ветвь в истории психологии. Уже много чего неактуально в психологии, а психоанализ живет, не прерываясь и расширяясь. Из-за «железного занавеса», революций и других исторических перипетий психоанализ в России долгое время был запрещен. Конечно, в советское время был Бехтерев и еще несколько крупных психотерапевтов, но не было школы или своего направления. И как только «железный занавес» упал, психологи вдохнули полной грудью. Сегодня в России психоанализ — это молодое направление. Недоверие — это результат отсутствия традиций.

А что касается водки, то это, конечно, деструктивный способ борьбы со стрессом, но все же нужно принимать во внимание специфику русской души. Только в России есть понятие общения — не в смысле передать информацию, совершить коммуникацию или сообщить что-то, а просто пообщаться — это чисто русский феномен. И он, возможно, препятствует тому, чтобы бы у людей возникали какие-то психологические проблемы и позволяет сглаживать определенные страхи и тревоги.

— Что такое для вас бесстрашие? Это идиотизм, какое-то особое состояние души или патология?

— Бесстрашие бывает разным. Бесстрашие, которое функционально и продуктивно — это подвиг. Когда человек на экзистенциальном уровне принимает сознательное решение не жить прошлым, а двигаться в будущее, и готов сделать первый шаг, преодолевая свою тревогу, — это и есть настоящее бесстрашие. Человек, который совершает экзистенциальный выбор — это сильный человек. Чтобы вы понимали глубину бесстрашия, я приведу самый простой пример. Когда человек с фобией обращается к психотерапевту, сам факт обращения к психотерапевту — это и есть бесстрашие и залог его успешного лечения. Не все люди с психологическими проблемами готовы поделиться ими со специалистом. Те, кто понимает, что им нужна помощь, и кто готов принять ее, совершают бесстрашный поступок. Поэтому фобию, с которой они пришли, вылечить гораздо проще, чем когда вы запускаете ее и попадаете в психиатрическую больницу. В последнем случае это некая необходимость, а не сознательный выбор.

Невротические страхи: кастрационная тревога, страх позора, унижения, потеря статуса и престижа, страх не быть собой. Надындивидуальные страхи: страх жизненной динамики — жизни, старения; социальные страхи — ксенофобия, страх одиночества; страх неопределенности.

— «Один из способов победить страх — это пережить его». Правильно ли это утверждение и как работает этот механизм?

— Здесь все не так однозначно. Я бы не сказал, что это механизм борьбы. Во-первых, со страхом бороться не надо, потому что страх адаптируют. Бороться нужно только с патологическим страхом. Когда речь идет о базовых, необходимых для адаптации, страхах, то лучше говорить о тяжелой и постоянной работе с ними. Включение в эту работу сенсибилизирует человека, и в определенный момент он понимает, что «у страха глаза велики», что «не так страшен черт, как его малюют». Кстати, язык и культура чувствуют этот момент очень хорошо. В итоге человек адаптируется. Если речь идет о каких-то отдельных страхах, то пережив страх, конечно, к нему привыкаешь. Так работает систематическая десенсибилизация. Психотерапевт подводит пациента к объекту страха определенным путем.

Вот как можно работать со страхом пауков — показываем фотографию паука, потом паук на расстоянии метра, потом полуметра, потом палочкой потрогать паука и уже потом в перчатках, потом можно просто так проглотить паука. Понятное дело, что все происходит не так быстро, это месяцы постоянной работы с тем, что вы чувствуете.

— То есть познание выступает практически как инструмент работы со страхом?

— Да, как говорил Декарт: «Сон разума порождает чудовищ». Включаем разум, и вот, все ужасы уходят. Но с другой стороны, это и поведенческие практики, то есть тренировка и еще раз тренировка, по типу той, о которой я сказал выше.

— К слову о чудовищах. Сегодня массовая культура использует страхи в фильмах ужасов. Какие из распространенных сюжетов — монстры, вампиры, слешеры, зомби вам кажутся наиболее интересными?

— Я поклонник психологического триллера. Мне лично доставляет большее удовольствие игра не с базовым аффектом, например, страхом расчленения, а с более зрелыми чувствами. Вампиры, зомби и монстры — это несколько затасканная тема. Культура совершила определенный кульбит. Изначально вампиры и зомби были страшилками в полном смысле слова, но как только они перестали пугать, культура решила немого изменить ракурс и подать страх, с одной стороны, через комическое, а с другой — через эротику. Появились фильмы с Паттинсоном, огромное количество подростковых сериалов про вампиров, где они предстают в романтическом флере. И здесь речь идет уже не о том, что они вампиры, а о межличностных отношениях нормальных людей. Зомби же стали героями многочисленных комедий и пародий.

Кажется, культура понимает, что монстры — это еще не исчерпанный материал, но пугать уже не могут, и их надо использовать по-другому. Например, обратиться к страху не умереть и жить вечно. Между прочим, это же тоже может быть страхом. Это то, что никто никогда не переживал. Понятное дело, мы тоже никогда не переживали смерть, мы не знаем, что такое смерть, но мы хотя бы видели со стороны, как это ужасно. А вечную жизнь мы не видели даже со стороны. А вдруг мы вечно живые? Зомби — это когда ты вроде умер и разложился, но снова оживаешь. Это же ужасно! Что делать тогда?

«Как только появляются сюжеты, когда что-то обычное становится опасным, тогда получается, что все — опасное»

— Последний вопрос — про страх обычного. Как может существовать такой страх и откуда он берется?

— Страх обычного — это полное отсутствие контроля. Эти страхи возникают в детском возрасте и выполняют защитную функцию. Дети думают, что когда они засыпают, игрушки оживают и живут какой-то своей жизнью. Это их не пугает. Наоборот, это им интересно. С помощью фантазий они создают миф, что если что-то оживает, то это не причинит вреда, потому что это игрушки. Но как только появляются сюжеты, когда что-то обычное становится опасным, тогда получается, что все — опасное.

В этом смысле фильм «Птицы» — это самый яркий пример. Потому что если мы возьмем группу людей, которые давно смотрели этот фильм и не очень хорошо его помнят, и спросим: какие самые опасные вещи обыденной жизни? Птицы либо не попадут в список, или будут где-то на самых последних позициях. И это самое главное. Получается, что угроза от птиц — это самое неожиданное, а самое неожиданное и есть самое неподконтрольное. Более того, это неподконтрольно даже с физической точки зрения. Одно дело, когда у нас есть, например, волшебный шкаф, который всех пожирает. Ну, ходячий шкаф, ничего страшного. Можно взять базуку и разрушить его или придумать другой логичный выход. А тут птицы. Они могут разлететься, слететься и убить. При отсутствии каких-то сверхтехнологических средств изображения этого феномена «Птицы» — очень будоражащий фильм. В истории кинематографа трудно найти такого рода вещи.

К прочтению: