Демократизация искусства — постоянный процесс, позволяющий уловить дух времени и приблизить простого горожанина к миру высокого творчества. Куратор проекта «Проблемы белых стен», посвященного принтам и графике ограниченного тиража, искусствовед Мария Ковалевская рассказала T&P о том, как картины появляются в домах креативного класса, почему Дюрер в свое время стал самым узнаваемым художником Европы, зачем Канье Уэсту и Джей-Зи заигрывать с современным искусством и как все это связано с техникой художественного принта.

Мария Ковалевская, искусствовед

— Как возникла идея проекта?

— Все началось с Венецианской биеннале 2013 года, которая всегда отражает тренды современной художественной системы. В нескольких национальных павильонах кураторы использовали печатный авторский принт как самостоятельный объект экспозиции, вокруг которого развивалась идея павильона. Принт был в центре внимания в том числе и в павильоне Анголы, который получил «Золотого льва» за этот проект: принты с фотографиями ангольской столицы Луанды лежали на палетах в роскошном палаццо, и каждый посетитель мог за небольшие деньги увезти один из них с собой. Таким образом, тема принта оказалась сквозной в нескольких павильонах и продемонстрировала свой статус демократичного искусства, который мне очень импонирует. Такое искусство доступно каждому, один и тот же принт может находиться в нескольких местах одновременно и быстро передавать идею благодаря простому способу его создания и распространения (этим он похож и на фотографию и литейную скульптуру).

Когда я работала в аукционном доме (Мария более пяти лет работала в российском «Сотбис». — Прим. T&P), к нам приходили каталоги принтов, и уже тогда я понимала, как принт существует на рынке. Это ведь не какая-то ординарная копия, к которой многие несерьезно относятся, потому что возникает вопрос оригинала — особенно в русском обществе, где все постоянно спрашивают: где холст, где масло, бронзовые багеты вокруг этого всего? До этого я сама покупала принты в Лондоне, мы со знакомой ходили по мастерским местных художников в Ист-Энде — такого разнообразия принтов я не видела никогда, и это также вдохновляло. А момент, когда ты распаковываешь тубус с принтом уже дома и выбираешь место на стене — отдельное приятное переживание, триумф персонального открытия.

— На какой позиции принт существует в художественной системе?

— В истории искусства у принта довольно серьезные позиции и традиции, и это понятие наполнено своими важными культурными, историческими, символическими ценностями. Принт по сути печатная картинка, перенесенная на носитель, например бумагу, с помощью одной из печатных техник — шелкографии, гравюры, литографии, цифровой печати и т.д. Все известные художники проходили «печатный» период в своем творчестве, существует такое понятие, как «livre d'artiste». Конечно, всенародную славу принту принес Энди Уорхол в ХХ веке. Есть целые музеи графики с гигантскими собраниями печатных работ — например, музей печатной графики галерея Альбертина, некоторые известные американские и английские галереи занимаются исключительно принтами (Pace Prints, The Paragon Press), и, наконец, существуют системы принт-клубов или принт-центров, которые служат и технической, и образовательной базой для этой культуры, чего не хватает в России. На вторичном художественном рынке у принтов тоже все хорошо: главные аукционные дома регулярно проводят аукционы Prints & Editions, они всегда успешны.

— Где проходит граница между искусством и просто картинкой?

— Я придерживаюсь мнения, что искусство проходит через институциональное, кураторское, критическое, авторитетное сито, чтобы стать искусством. А «просто картинка» — это, вероятно, то, что можно сохранить у себя на компьютере в папку с мудбордом или перетащить на Pinterest. Феноменология искусства заключается прежде всего в физическом присутствии произведения искусства. Вряд ли у вас побегут мурашки от сайта с работами Ротко в капелле в Хьюстоне или от фотографий комнаты, где на всех четырех стенах висит Поллок, как в музее Гуггенхайм в Венеции. Произведение на стене надо чувствовать спиной.

Сила принта в настоящий момент заключается еще и в том, что принт не просто изображение на плоскости, а аналоговая картинка — сделанная, напечатанная, осязаемая. Мне кажется, со временем это все больше и больше будет производить эффект на людей, вовлекать их, участвовать в их повседневности. В нашу цифровую эпоху все погружены в плоские экраны и удобные интерфейсы, поэтому, когда человек держит принт, сделанный, например, в технике шелкографии, видит, как краска легла на бумагу, как перекрываются слои, у него часто возникает неподдельное желание продлить время обладания этим артефактом.

© Алан Воуба

© Алан Воуба

Каждый принт выпускается ограниченным тиражом, это не икеевский постер с бесконечным количеством экземпляров. Все, что мы продаем, — это авторские отпечатки ограниченного тиража, каждый подписан и пронумерован. В случае с принтом каждый экземпляр — оригинал. В XIX веке в индустрию пришел офсет, появилась возможность печатать огромные тиражи, с бесконечным числом экземпляров. Специалисты, которые занимались традиционными техниками печати — гравюрой, литографией, — оказались в сложном положении, как и многие, кто использовал ручной труд в производстве. Большие города, индустриальное общество требовали снижения стоимости производства, следовательно, автоматизации процессов. Как раз тогда и было введено ограничение тиража, чтобы сохранить ценность объекта, плюс принты начали подписывать. Идея того, что в тираже 50 принтов и каждый из них — оригинал, стала основой для этой художественной техники и до сих пор поддерживает рынок принтов.

— Чему посвящены коллекции?

— Проект «Проблемы белых стен» существует по принципу кураторских коллекций принтов и периодических спецпроектов, когда к участию приглашаются отдельные художники с серией работ.

Для создания первой коллекции я работала с художниками, которые обладают большим опытом создания тиражной картинки, — это Дмитрий Кавко, Игорь Гурович, Протей Темен, Андрей Логвин. У Протея Темена недавно прошла выставка в ММСИ на Петровке, он участвовал в молодежной биеннале. В хорошем смысле стилеобразующий автор, за которым стоит следить. Эти художники много работали с нашей повседневностью — осознанно или нет, но все мы видели их работы хотя бы раз в жизни. Сейчас у нас в разработке вторая коллекция принтов — над ней работают девушки-иллюстраторы.

Принт — это иллюстраторский заход на плоскость стены. В каком-то смысле это выход из зоны комфорта, тут включается wall power. Я предлагаю художникам подумать над «картинкой для жизни», которую бы современный горожанин, молодой профессионал захотел бы повесить у себя дома или в офисе. Она должна поймать суть его желаний, которые он, быть может, и сам до конца не понимает. Этот проект — попытка создать то, что станет универсальной картинкой, подобной лубку, эпинальским картинкам в XIX веке, гравюрам Дюрера — он ведь стал очень популярным художником именно благодаря принтам (гравюрам), его тиражи расходились моментально. Со знаменитой серией «Апокалипсис» он попал в самую суть, поймал дух времени и выразил его. В 1500 году все ожидали конца света, и, конечно, все хотели как-то быть причастными к этой повестке, иметь визуальный образ события. В силу того что принты легко перемещаются в пространстве, о работах Дюрера узнали в разных концах Европы, и он вошел в историю.

Уорхол — самый очевидный пример, если говорить о тираже. 1960-е годы — расцвет медиа, телевидения, журналов, рынка рекламы, общества потребления, американских моллов. Он очень точно попал в формат этого времени, это был прорыв в превращении одного медиа в другое. Суть проста: взять фотографию, перевести ее в технически воспроизводимое изображение на шелкографской сетке, дальше добавить живопись, без помощи сложных машин. Бойс просто обожал принты, называл их «подпорками памяти, если что-то произойдет в будущем». Малевич сделал к Первой мировой патриотический лубок со стихами Маяковского, тогда это очень было популярно, и до сих пор за адекватные для Малевича деньги можно купить эти работы.

— Это искусство, близкое по идее к левому или к мещанскому?

— Я не так хорошо знаю левые ценности, чтобы однозначно что-то утверждать. Для меня оно демократичное и, может быть, доступно всем, в отличие от живописи. Принт — это прежде всего форма, как картина, скульптура, инсталляция. А дальше он может быть и крайне буржуазным, и крайне критическим — ограничений нет.

— Как ты видишь свою аудиторию? Можешь обрисовать ее портрет?

— Изначально проект «Проблемы белых стен» объединял аудиторию под названием «молодые профессионалы» — это люди, которые уже получили высшее образование, имеют несколько лет профессионального стажа, они много путешествуют, с удовольствием примеряют на себя разные ценности, имеют активную жизненную позицию, интересуются культурой, и любопытны, что мне кажется очень важным качеством для человека. Эта аудитория такова, потому что я во многом себя ассоциирую с ней, и мне кажется, что я лучше ее понимаю, и мне хочется с ней общаться и работать. Если проект выйдет за пределы описанной аудитории, то это будет успехом.

— Как мне показалось, в твоем фотопроекте, который является идеологической частью проекта «Проблемы белых стен», было мало осознанных покупок произведений искусства. Есть те, кто подходит к выбору разумно, но многие чувствуют себя комфортно, даже если искусство оказывается рядом с ними случайно.

— Это к вопросу о невыраженном желании жить с искусством. Пусть кто-то подарил тебе работу или ты купил ее осознанно — главное тут, что ты чувствуешь необходимость как-то решить «проблему белых стен». Недавно я проводила еще один опрос — про то, как люди покупают искусство.

Было очень много ответов, свидетельствовавших об импульсивных покупках: «зацепило взгляд», «не могла перестать думать об этой картине/принте весь день и всю неделю и поняла, что легче купить, чем не купить». Этот эффект от столкновения с искусством иногда бывает просто ошеломляющим. Другой вопрос — как ты будешь рассказывать эту историю про покупку произведений искусства, чтобы она была интересной? Мы пошли путем рассказа личных историй от первого лица — серия фотографий, снятая Аланом Воуба, о современных молодых горожанах, у которых дома есть произведения искусства. Каждый делился своим опытом — почему он живет именно с этой работой, что она для него значит. Получилось искренне и понятно.

© Алан Воуба

© Алан Воуба

— Люди готовы покупать искусство только в Москве и Петербурге? Или в других городах тоже?

— Везде есть подходящая аудитория — дело за интересным во всех отношениях предложением, за комфортным вовлечением. В больших российских городах нет проблем с интернетом и вкусом. Неважно, где ты живешь. Я недавно была в Красноярске, и там в одном модном месте висят огромные репродукции Малевича из его крестьянского цикла. Не знаю ни одного заведения в Москве с подобной декларацией soft power. Хорошо будет, если снобизм в современном искусстве сменится на комфортное расслабленное для всех общение, а принты станут таким объединяющим сериалом, каждый сезон которого ты ждешь с предвкушением. Информация про искусство и про художников должна быть доступной. Не стоит делать волюнтаристских проектов в духе Перми, когда москвичи приходят и говорят: «Сейчас вы будете смотреть современное искусство, выбора нет». Надо подходить к этому с любовью, дружбой, уважением и готовностью к сотрудничеству.

— Как технически производство принта можно реализовать в Москве?

— В Москве мы пока не нашли открытой мастерской для шелкографии. То есть мастерской не в формате рекламного производства, а ремесленнической студии или ателье, где можно по своему трафарету сделать небольшой тираж. Все мастерские, которые были в городе, сейчас либо закрыты, либо это учебные студии для студентов. Есть мастерские, которые специализируются на печати на ткани или на футболках, там нужно специально создавать условия, чтобы печатать на бумаге. Это все не очевидно, одним словом.

Сохранились остатки печатных мастерских Союза художников, но они потихоньку закрываются. На Верхней Масловке есть студия литографии с возможностью серьезно печатать — платить за рабочий день и работать со своим материалом. Цифровая печать, разумеется, хорошо распространена, есть достойные небольшие типографии, например Ptichka Print, которые очень профессионально и внимательно относятся к производству fine art prints.

Моя мечта — открыть специальный принт-клуб, как, например, сделала в свое время потрясающая женщина, русская эмигрантка Татьяна Гросман. С разными техниками печати, с системой абонементов — куда может прийти и любитель, и профессионал поработать, напечатать свой тираж или пройти мастер-класс.

Недавно я была в Амстердаме в графическом ателье — любой может туда прийти, купить год занятий либо день поработать, чтобы напечатать свой тираж. Это ателье находится в мусульманском районе, где они взаимодействуют с семьями, живущими вокруг, и приглашают детей на мастер-классы, печатают девочкам на футболках ожерелья с помощью шелкографии, мальчикам наносят какой-то орнамент из Корана. Возможно, с помощью таких простых подходов лучше получится передавать знания. Мы всегда к этому возвращаемся: нужно делиться информацией, заниматься распространением качественных знаний не только в рамках современного искусства, конечно.

© Алан Воуба

© Алан Воуба

— Есть ощущение, что сегодня искусство — это большие дорогостоящие объекты, которые призваны впечатлять, или интерактивные вещи, которые тебя во что-то должны вовлекать, а изображение как таковое больше не оказывает на тебя как зрителя сильного воздействия. Почему ты так уверена в том, что демократичное искусство будут покупать?

— Искусство в личном пространстве — это не только желание быть частью модного феномена и культурной игры, но и самоидентификация, зеркало представлений о самом себе. Это то, что живет с тобой на расстоянии взгляда, жизненная необходимость — неважно, где ты живешь и сколько зарабатываешь. После путешествий, покупки первой машины и модной одежды человеку хочется понять, что отражает его идеи. Я прихожу к тебе в гости, вижу, что у тебя висит мой любимый художник, и понимаю, что я с тобой хочу дружить, поскольку мы разделяем одни и те же ценности. Хотя это может сработать и наоборот.

По общим наблюдениям за последние года три художественный рынок продолжает переживать процесс демократизации. Большие ярмарки делают специальные секции, где продаются принты и недорогие работы молодых художников. Онлайн-площадки, такие как Amazon Art, Artsy, Artspace, Paddle8, Artstar, The Tappan Collective, People of Print и большие сайты, посвященные и продаже искусства, и образованию, открывают разделы, где можно купить работы художников по демократичным ценам. Аукционы принтов распространяются географически, продолжают завоевывать новые рынки. Ярмарка Affordable Art Fair начиналась с маленького мероприятия в Лондоне, за четыре года выросла в международную сеть ярмарок, их слоган «Ярмарка доступного искусства» работает от Сингапура до Мексики.

Эту экспансию также можно наблюдать, и когда Джей-Зи поет про Пикассо в одной из нью-йоркских галерей, Канье Уэст выступает на открытии Арт-Базеля, а художники делают коллаборации с брендами модной одежды — Jeff Koons и H&M, Yayoi Kusama и Louis Vuitton. Поп-культура любит заигрывать и смешиваться с некогда закрытым, элитарным миром искусства, который становится доступным для все большего числа людей.

В итоге я могу проследить этот глобальный тренд по самым разным признакам. Россия собирает и цитирует все лучшие примеры и любит смотреть, что происходит и на Западе. Наше поколение хочет быть частью большой культурной игры. Так что, как говорит Ольга Свиблова, «я работаю в настоящем на будущее»: мне интересно помогать новому типу коллекционера развиваться и вместе с ним искать то, что ему действительно нравится, соответствует бюджету и духу времени, и то, о чем захочется рассказать друзьям.