Сегодня в Музеоне пройдет первый показ из программы «Советское кино и музыкальный авангард». Немые картины 20-х и 30-х годов будут демонстрироваться в оригинальной озвучке специально приглашенных современных композиторов и музыкантов. Наум Ихильевич Клейман, президент Музея кино, рассказал T&P о значении живой музыки и классических, но не хрестоматийных фильмах, вошедших в цикл.

Наум Клейман

киновед, президент Государственного центрального музея кино

Кино звучало всегда. Буквально с первых сеансов оно сопровождалось музыкой. Это могло быть фортепьяно, оркестрион (механическое пианино), маленький живой оркестр или камерный ансамбль. Как ни удивительно, но, когда синематеки стали снова показывать немую классику, она возродилась именно с живой музыкой. Люди поняли, что это не совсем то же самое кино, к которому мы привыкли: где все держится на диалоге, где нам все рассказывают, разжевывают и складывают в уши. Или, наоборот, где разные шумы, трески и звучания дают нам представление об атмосфере действия. Немое кино — это абсолютно чистое кино, в котором играет пластика кадра, мимика актера и его движения. А музыка оказывается интерпретатором и в то же время позволяет эмоционально понять то, что показывается. Она погружает нас в эмоциональную сферу кинематографического замысла. Чем талантливее музыкант, тем точнее и ближе он подходит к замыслу создателя: режиссера, сценариста, актера и так далее.

Некоторые композиторы и в эпоху немого кино и после нее писали музыку специально для беззвучных фильмов. Но, конечно, записанная на пленке музыка не дает того полного ощущения, которое дает живой музыкант или живой оркестр. Как это бывает с кино: когда с экрана идет живой свет, то ощущения сильно отличаются от ощущений холодного, дистиллированного просмотра с DVD. То же самое и со звуком. Но даже когда мы делаем изображение электронным, то живая музыка смягчает его сухость и чрезмерную четкость.

Наш Музей кино начинался, как ни удивительно, именно с кинопоказов немых фильмов с живой музыкой. Когда Музея еще не было, Леонид Захарович Трауберг (советский режиссер и сценарист, руководитель Музейной комиссии) добился того, чтобы в Доме кино поставили редуктор, то есть регулятор скорости проекции, позволяющий показывать немые фильмы на нужной скорости — не 24 кадра в секунду, а 18. На показ «Нового Вавилона» (фильм Григория Козинцева и Леонида Трауберга) специально пригласили оркестр, который сыграл музыку Шостаковича, написанную для этого фильма за 60 лет до этого — это был грандиозный успех. Кинематографисты вдруг поняли, что немое кино не умерло, но обладает очень важным потенциалом и по сей день. Это было своебразной агитацей за то, что Музей кино нужен и его стоит посещать.

«Звенигора» — дебют Александра Довженко, не такой известный как его ленты «Земля» и «Арсенал». Между тем, этим фильмом он сделал рывок в полнометражное кино. Он создал картину о Гражданской войне на Украине, которая показывает реальность истории через сказовый сюжет и где фантастические персонажи вроде призраков и Деда, встающего из земли, действуют вместе с реальными персонажами. Эйзенштейн, когда увидел «Звенигору», назвал Довженко «красным Гофманом» и признал его третьим лидером советского кино наравне с собой и Пудовкиным.

Картина Дзиги Вертова «Шестая часть мира» была заказана как пропаганда Внешторга, почти рекламный фильм. А он из него сделал великую поэму о том, кто есть хозяин Страны Советов. Человек труда. Конечно, это утопическая картина. Операторы снимали материал для фильма во всех частях Советского Союза: кто на Кавказе, кто на Чукотке, кто в Карелии, кто в Москве. Фильм был сделан под влиянием творчества американского поэта и певца демократии Уолта Уитмена, Вертов как бы воспитывал гражданина из обывателя, приобщая его к поэзии труда и утверждая в качестве хозяина шестой части мира.

Картина Вертова «Одиннадцатый» рассказывает о 1928 годе — одиннадцатом после Октябрьской революции. Это время проблем, время реальной работы. Вертов воспевает труд, хотя в этой картине и старается быть более критичным по отношению к советской действительности. Сам он позже говорил, что этот фильм был снят без сценария непосредственно киноаппаратом «1) на чистом киноязыке, 2) документальном языке — языке фактов и 3) социалистическом языке».

«Счастье» Александра Медведкина должно было стать картиной, агитирующей за колхоз и против лодырей-единоличников. Но в результате получился абсолютно другой фильм — фольклорный и смешной, построенный на фантастических допущениях. Медведкина Эйзенштейн даже называл «советским Чаплиным». Главному герою Хмырю надоедает крестьянствовать при царе, его все обирают, поэтому он ложится в гроб и умирает, возрождаясь в колхозе уже при советской власти. Фильм очень понравился французскому режиссеру Крису Маркеру, он даже специально переозвучил его и показал во Франции под большие аплодисменты публики.

Фильм «Шкурник» Николая Шпиковского — это тоже попытка фольклорного подхода, где очень многое есть от сказовой интонации, хотя в нем присутствует и явная ирония. Имя Шпиковского почти не известно у нас, и мы его вернули практически из небытия. В Госфильмофонде лежал негатив этого фильма, и мы попросили отпечатать копию, чтобы показать на 100-летие Мандельштама — ему нравился «Шкурник». Абсурдная картина про приспособленца, который прислуживает то белым, то красным, то зеленым и который все время хочет выжить и все время попадает впросак, — она очень смешная, сделанная почти с булгаковской интонацией.

Картина «Весной» была снята Михаилом Кауфманом, братом и соавтором Дзиги Вертова. Все три брата были талантливейшими кинематографистами: младший, Борис, успешно работал в США и Франции, получил «Оскара». Фильм «Весной» долгое время считался утерянным, лишь не так давно был найден в одном из архивов киноавангарда в Голландии. Эта картина полна лирики, она сильно отличается от «конструктивистских» работ, которые Михаил снимал вместе с Вертовым.