Жизненные перипетии многих великих документалистов (Херцог работал сварщиком, Мур держал дома клуб для игры в бинго) меркнут перед опытом Годфри Реджио: на протяжении 14 лет он держал строгий монашеский обет в католическом ордене. T&P встретились с режиссером на премьере его новой картины «Посетители» и выяснили, как обреченному человеку изменить свое будущее, что дает одиночество и что делать, если рядом никого не осталось.

— В ваших фильмах технология выглядит уродливой. Что мы теряем из-за нее?

— Как бы абсурдно это ни звучало — саму планету. То, что осталось от творения. У технологии бесконечный аппетит, и он скрывается там, где, кажется, все ясно и открыто. Наша привязанность к технике выглядит нормальной. Мы ничего не видим и делаем множество допущений ради своего желания вести себя как обычно.

Когда ребенок рождается на свет, на самом не он приходит в мир, — это мир приходит в его разум. Для меня такой факт — большая трагедия, поскольку технология сегодня не является просто тем, что мы используем. Мы дышим ею. Это полноценная новая среда обитания. Мы уже не можем говорить об эффекте, который технология оказывает на среду, политику или религию: сегодня все эти вещи существуют внутри технологии. В этом смысле мы все киборги. И это не научно-фантастический вымысел, а фантастический вымысел науки, поскольку, раз уж мы наделены чувствами, мы сами становимся тем, что видим, нюхаем, трогаем. Мы становимся машинами, которые владеют всем. Мы пристегнуты к ним, и, тем не менее, это кажется нам обычным.

Вы не можете забрать себя с планеты, но можете вывести себя за рамки рекомендаций повседневности

— Как нам это исправить?

— Это хороший вопрос. Но я тоже могу только поднимать вопросы, ответов у меня нет. Каждый должен решать это сам. Однако у меня есть предложение. Греки говорили: любой участи можно сопротивляться за счет мятежа или отчуждения. Быть в мире, но не из мира. Для этого не нужно быть гордым или безрассудным, и судьба тоже не нужна. Мы можем сопротивляться судьбе, если хотим быть героями. Чтобы стать героем, человек должен выйти за пределы мира. Вы не можете забрать себя с планеты, но можете вывести себя за рамки рекомендаций повседневности. Надежда состоит в том, чтобы жить в будущем, которое никто не создавал заранее, а не в будущем, которое уже направили в нужное русло. Такая возможность есть у каждого из нас.

— Вы любите людей?

— Да! Я очень люблю их. Я горжусь ими. Все проблемы, о которых я говорю, я наблюдаю, прежде всего, изнутри себя самого. Я чувствую их. Я такой же киборг, как и все, и живу в технологической среде. Но я люблю людей, и я полон надежды.

— У вас есть любимые документальные фильмы?

— Мне очень нравятся фильмы Артавазда Пелешяна: «Времена года», «Наш век» и «Зверь» (это очень короткая картина). Пелешян — потрясающий парень. Он как ангел в искусстве. Он за пределами гениальности.

Фильмы Луиса Бунюэля привели меня в кино. Я посмотрел его ленту «Забытые» вместе с братьями, когда был в ордене. Ее никак нельзя было назвать развлекательной, и она стала для нас духовным опытом. Тогда я работал с преступниками, уличными грабителями и детьми мафиози, и как и вся наша церковь.

— Вы провели много времени в одиночестве, когда были монахом. Это сильно вас изменило?

— Когда мне было 13 лет, я оставил семью и попал из dolce vita Нового Орлеана, где я родился, в Средневековье. Это была другая вселенная. И конечно, она оказала большое влияние на меня. Оставила на мне водяной знак. Если я забуду свою церковь, церковь будет помнить меня. Если я перестану быть католиком, католик не перестанет быть мной. Если я больше не буду братом из своего ордена, брат все еще будет мной. Это пустило в меня свой корень.

— В чем главная опасность одиночества?

— Надо понимать, о какой разновидности одиночества мы говорим. Если одиночество становится изоляцией, оно превращается в источник мучений. Но одиночество связно со свободой. Так что если вы выбираете второй вариант — «уединение», которое является духовным понятием, — оно предлагает вам огромные возможности.

Одиночество не против общности, где самая суть мучения заключается в отторжении, где другие люди помещают тебя в маленькую коробку и заставляют оставаться наедине с собой в невыносимом месте. Такая ситуация управляет тобой, и к страданиям приводит именно это. Края коробки сбивают тебя с ног. Я думаю, изоляция сильно отличается от одиночества.

— Что дает одиночество?

— Оно позволяет испытать чувство неподвижности и тишины. Человек, который становится менее подвижным, становится и более восприимчивым к миру вокруг себя. Как бы нелепо это ни звучало, выход за пределы окружающего мира делает тебя намного чувствительнее ко всему, что в нем есть. Одиночество предлагает очень многое и очень многое дает. Но никого нельзя сделать одиноким насильно. В таком случае это будет изоляция.

— Как превратить изоляцию в уединение?

— Это каждый делает по-своему. Я не проповедую уединение, оно не каждому подходит. Мы по сути своей компанейские существа, мы зависим от других, наше самовыражение идет от общности с ними. Дорога одиночества — в каком-то смысле тоже общность, но она невероятно требовательна. Для нее нужна огромная дисциплина, и если у тебя нет этого навыка, ты обязан его приобрести.

В тишине я научился жить без желаний и нужды

— Как жить, если рядом нет ни одного родного человека?

— Признать это, прежде всего. Не отрицать. А потом обратиться к кому-нибудь или предложить кому-нибудь помощь. Когда человек оказывается в изоляции из-за состояния своей жизни, а не потому что кто-то, например, полицейский, запихнул его за решетку, она постепенно становится привычной. А все привычки можно изменить, — но не за счет попыток отказаться от них, а за счет желания воспитать в себе новые. Так что если вы хотите от чего-то избавиться, можно просто начать делать что-то другое. Однако вы должны повторять свое действие раз за разом, поскольку в противном случае оно останется единичным событием. Мы дети повторений. И мы зависим от своих отношений с другими людьми.

— Стоит ли искать поддержку в природе?

— Да! Но мы больше в ней не живем. Средой обитания для нас становится технология. У природы сильный голос, и умение слышать его — замечательно. Однако человек для этого должен вести себя тихо. И это тоже опасно, поскольку природа не прощает ошибок. Если ты оказался не в то время не в том месте, она просто уберет тебя со своего пути.

Тем не менее, душа мира, anima mundi, всегда находится вокруг нас, как и Бог. Само слово «anima» означает «дыхание». Вот чем является душа. «А» — это вдох, «ni» — удерживание воздуха внутри, «ma» — выпускание его наружу. Она встроена в процесс дыхания. Так что я могу сказать: «У меня нет души. Я душа. У меня есть тело». И моя душа дышит.

— Что стало лучшим, что вы испытали в одиночестве?

— Я никогда не жил совсем один, я жил в сообществе братьев. Иногда в тишине, иногда нет, поскольку я преподавал в школе. Но когда мы были вместе, мы тратили лишь некоторое время на разговоры, а в остальное время молчали.

В тишине я научился жить без желаний и нужды. Это потрясающе. Ты свободен от потребностей. Это не значит, что не нужно ходить в туалет или есть, однако ты свободен от технологической нужды. Такая жизнь в определенном смысле более сурова и более требовательна, но в ней появляется больше радости. Радость — это плод одиночества.