Тенденцию обратного движения от мира виртуально-цифрового к материальному можно наблюдать в первую очередь в росте популярности офлайн-досуга и дизайна физической среды. Все чаще проекты, превозносящие технологии, позволяют человеку пережить реальный опыт и испытать эмоциональное впечатление. «Теории и практики» поговорили с немецким медиахудожником Йоахимом Саутером, который со своей студией ART+COM уже 25 лет работает в авангарде мировой сцены пространственных средств коммуникации.

— Сайт ART+COM встречает посетителей цитатой Алана Кэя: «Лучший способ спрогнозировать будущее — изобрести его». Это ваш основной творческий принцип?

— Слова Кэя и есть отправная точка всего ART+COM. Когда мы основали компанию в 1988, в мире не было медиа-дизайна и медиа арта, нам нужно было его придумать, что мы и сделали. Тогда мы были на 10 лет впереди времени, сейчас мы, быть может, на год или два его опережаем, но в нашем быстро меняющемся мире этого достаточно. Мы начали как группа энтузиастов, которым хотелось исследовать возможности компьютеров как новых медиумов, компанией мы стали много позже — в 1994 году. Мы не знали, что нас ждет впереди, не могли предсказать лопнувший интернет-пузырь, который сотряс всю область и сломал шеи многим нашим конкурентам. К счастью, мы выжили, потому что ART+COM был изначально построен на устойчивой базе, а не венчурном капитале, и следовал четкой бизнес-модели вместо того, чтобы носиться между всеми возможностями, которые нам открывались.

Йоахим Саутер — немецкий медиахудожник и дизайнер, один из основателей студии ART+COM, преподаватель отделения медиа арта в Берлинском университете искусств. Работы Йоахима выставлялись в Центре Помпиду, Шанхайском музее искусства, на Венецианской Биеннале, а также в лучших музеях Сиднея, Гамбурга, Венеции, Токио, Лос-Анджелеса и Рима. Обладатель множества наград в сфере дизайна и искусства, Йоахим является также одним из авторов знаменитой масштабной инсталляции «Кинетический дождь» в аэропорту Сингапура и автором книги об истории развития искусства новых медиа.

— Если бы вас попросили написать историю последних 25 лет в кинетическом искусстве, генеративном и интерактивном, как бы вы составили карту эпохи?

— Я бы очень сильно рекомендовал нашу книгу, потому что в ней я описал наш собственный опыт роста. Мы все имеем своего рода семилетние фазы. Как дети мы развиваемся с года до семи лет, потом идем в школу и в 14 мы выбираем, какой тип образования хотим получать. В 21 мы становимся совершеннолетними. Этот семилетний цикл во всем можно проследить, наши клетки самостоятельно обновляются каждые семь лет и многие отношения длятся только семь лет, потом люди расходятся. То же самое я проследил и в истории развития медиа арта — первые семь лет были временем предсказаний, мы старались предугадать, что может быть медиумом, и 1993 год стал временем, когда первые смыслы были сформированы, появился первый браузер и идея интернета стала более или менее понятной. В середине девяностых мы проходили hip hype hope (тренд, шум, надежда) стадию, формировалось новое лицо экономики и после предсказаний, недооценка сменилась переоценкой. Сумасшедшие инвестиции помогли интенсивным разработкам в этой области и в конце вторых семи лет, данный вид искусства нашел свое место в обществе, позицию между недооценкой и переоценкой.

Принятие новых медиа произошло в самых разных аспектах жизни и, как результат, мы получили широкое распространение знаний о принципах взаимодействия и использования интерфейсов. Открытый скептицизм и игнорирование, которые выражали к новым медиа в начале их развития трансформировались в наивный энтузиазм и очарование, настроение которое испарилось, когда в начале миллениума наступил кризис новой экономики.

— Вы как художник работает в жанре искусства новых медиа или мультимедиа?

— Это сложный момент. Я говорю, что я работаю с новым медиумом, хотя он больше не является новым, но модернизм тоже больше не современен. Новый медиум объединяет в себе печать, телевидение, интернет, это четвертый сильный ресурс нашего времени. Я никогда не получал технологического образования, но работаю как дизайнер и программист. Гончар должен знать, как работает глина, и владеть техникой работы с ней. Так и каждый современный художник и дизайнер должны знать, как работают технологии и как они могут их использовать в своем творчестве.

В юности я изучал графический дизайн в Академии искусств в Берлине, затем кинематографию в Немецкой школе кино и телевидения. Я закончил в 1984, случайным образом у меня на столе появился самый первый Макинтош — я никогда раньше не видел ничего подобного, в те времена не было персональных компьютеров в открытом доступе. Почему-то я был совершенно уверен, что это устройство может быть очень важным в будущем. В то время это был только инструмент, можно было использовать его для редактирования текста, немного упражняться в издательском деле, рисовании, но очень скоро мне стало ясно, что это не только инструмент — это медиум, хотя интернета еще не существовало. В то время у меня просто было предчувствие, что работа с этим устройством может быть релевантна моим интересам, так что я бросил обе моих профессии — дизайн и фильмы — и стал заниматься поиском путей развития и создания будущего для этой области. Через два-три года работы на себя я посмотрел вокруг и нашел людей, с которыми мы создали ART+COM, — инженеров, программистов, художников и ученых. Все это было 26 лет назад.

«Поэзия — это и есть вызов, потому что она работает с метафорами, с образами, и вы должны вникать в текст, только когда вы сможете получить контент, понять смысл, который скрывает поэзия»

— В ваших работах можно проследить формы русского конструктивизма и Баухауса. Какая связь есть между искусством новых медиа и наследием авангарда начала ХХ века?

— Возникновение искусства новых медиа и медиа-дизайна стало возможным благодаря широкому распространению персональных компьютеров и созданию сетей для их взаимосвязи. Это момент, когда компьютеры стали медиумом — до этого они были просто инструментом. Даже для тех, кто занимался плоттерной печатью как искусством в 60-х и 70-х, технологии были только инструментом.

Говоря о формах и концептах — мой персональный бэкграунд, конечно, в Баухаусе, мое образование в графическом дизайне было абсолютно на него ориентировано — гельветика, «чистые цвета», прямоугольные формы. Это был по-настоящему дизайн-фашизм, я терпеть не могу этот тип образования. Могу сказать, что в последние 10 лет, по моим наблюдениям, кое-что другое стало по-настоящему важным — не только для меня, для всех наших современников — это поэзия. В наше время, когда у тебя есть доступ к любой информации в любом месте и любой момент твоей жизни, и он настолько прост, что это побуждает тебя бросить вызов. Поэзия — это и есть вызов, потому что она работает с метафорами, с образами, и вы должны вникать в текст, только тогда вы сможете получить контент, понять смысл, который скрывает поэзия. Это не стандартный тип прямой коммуникации, это коммуникация через поэтический процесс, что я нахожу очень интересным явлением наших дней. Сдвиг, который мы можем наблюдать — от прямой, в лицо, коммуникации, доступной в любое время, к контентсодержащей поэтической информации — это желание выйти из рутиной повседневности. Именно это я наблюдаю и стараюсь показывать в своих работах. Думаю, в этом и заключается анализ современности.

— У вас есть знакомые, кто работает в традиционном искусстве? Как они относятся к тому, что вы делаете?

— В настоящее время они принимают все, что есть, но в 80-е и 90-е мы были плохими парнями, работавшими с технологиями, компьютерщиками в пренебрежительном значении. Я мог бы вам рассказать истории, которые вы не хотели бы услышать. Когда я получил свою профессорскую степень в начале 90-х, на моей двери был повешен постер со словами «Люди, работающие с компьютерами, поддерживают ядерное оружие» — абсолютная глупость, конечно, или что-то вроде «Мы принесем дух в ваши машины» подкидывали в почтовый ящик. Тогда людям не нравились любые технологии в искусстве, это было больше из-за страха, а не на основе размышлений над смыслом того, что я делал и хотел сказать своими работами. Сейчас все в порядке. Я не делаю четкого разделения между искусством и медиа искусством, это только одна из категорий изящных искусств, как скульптура или живопись.

— Вы были одним из первых, кто уловил необходимость перехода из виртуального в физическое пространство, от цифрового дизайна к материальному, быть может, даже тем, кто создал этот переход. Впервые это было для Всемирной выставки в Шанхае в 2010 или до этого случилось?

— Первый опыт был в Токио в 2006 году, когда мы делали инсталляцию «Волны», где прохожие могли создавать физические волны, и мы впервые исследовали это соотношение между виртуальным и материальным. Потом в 2008 мы показали проект BMW «Сферы». То есть около 10 лет назад мы переключились к программированию физических пространств. Кроме нас есть еще ряд людей, кто достаточно рано начал этим заниматься. Пространство в первую очередь значит соревнование, оно основывается на том, что нужно понять место, в котором вам предстоит работать. Чаще всего инсталляции создаются именно для определенного пространства, их магия, возможно, не будет работать в другом месте. Цель — повысить значение места, сделать его заметным в восприятии людей. Нам нравится думать, что мы добавляем слои в пространство, информационные или с визуальной поэзией. Мы создаем диалог между пространством и нашей работой, в который зритель вступает в качестве абсолютно равного партнера. Эти проекты сознательно восхваляют технологии, которые являются недвусмысленно присутствующими и могут немедленно быть восприняты.

— То есть вы не боитесь всех этих разговоров о том, что люди перестанут общаться друг с другом и будут жить в цифровом пространстве, а не в реальности.

— Я на самом деле совершенно противоположные эффекты наблюдаю — после всего этого времени, проведенного перед мониторами, люди снова идут в музеи — сейчас новый ренессанс музеев, новая эра для публичных лекций — этот тренд не спадает уже несколько лет, люди находят единомышленников не только в сети.

Чем больше наша повседневная жизнь определяется нематериальными вещами, тем больше люди хотят идти в физический мир и испытывать самого разного рода опыт, разделять его с другими людьми. В самом начале технологического бума многие люди исчезали в интернете. Сейчас все вернулись в реальную жизнь: билеты в театры всегда распроданы, количество посетителей в музеях растет с каждым годом, образовательные форматы популяризируются, так что я вижу баланс. Это контрреакция. Круг прецифровой эры замыкается — и физическое, и телесное возвращается на сцену, переформатированное и заново отлитое по законам новых медиа. Материальное вытесняет нематериальное, а виртуальное дополняет телесность повествования.

— Для вас что есть основная красота этого вида искусства?

— Давайте ответим для начала академически. Глядя на этот медиум, вы подмечаете некоторые качества, которых нет в других медиумах, которые вы можете создать, — неважно, красивы они или ужасны. С одной стороны — это интерактивность, это совместный диалог, который в других медиа не существовал, создание этого диалога может быть очень поэтическим или образовательным. Вторая вещь — это генеративность, вы работаете с кодом. Кодинг ваших форм и хореографии это очень серьезное качество, которое вы не видели ни в каких других видах искусства до этого. Также это тот факт, что мы думаем ссылками — это пришло к нам из интернета и эти связи в таком виде раньше не существовали, на мой взгляд, в этом есть много красоты и образовательных вещей. Все новые медиа основаны на том, что вы можете связать информацию ссылками как внутри, так и внешне. И последний важный момент, это плохой термин «мультимедиа», который придумали в 80-х — вы можете самые разные медиа объединить в одной работе. Эти четыре фактора позволяют создавать произведения искусства, которые до этого не могли быть созданы и не могли существовать. Для меня лично, как я уже упоминал, это еще и идея поэзии — создавать поэзию и открывать людям возможность участвовать в этой поэзии. Красота — это двери, которые открывают людям возможность понять поэзию и создавать ее самостоятельно, и это я стараюсь делать со своими кинетическими проектами, я стараюсь работать в своего рода хореографии, которая отражает поведение природы. Все вещи, которые парят, ниспадают, выглядят очень натурально, это повторение полета птиц или узоров, которые создает ветер на кукурузном поле. И это что-то, что впечатляет людей, трогает их.

— Вы делаете много работ для брендов, сами говорите, что 6 месяцев уходит на реализацию произведения искусства и три года на то, чтобы убедить клиента в том, что это то, что ему стоит сделать. Если бы этот вид искусства не был бы таким дорогим, вы бы работали с брендами или были бы независимы?

— Мы не только с дорогостоящими проектами работаем, но и с теми, которые не приносят нам много денег. И они столь же интересны для меня. Мы делаем много искусства на заказ для концертных залов, музеев, аэропортов, но я заинтересован в том, чтобы сделать для брендов качественные произведения искусства, потому что они и есть наша реальность. Главным примером здесь может служить кинетическая скульптура, созданная для BMW, за которую мы получили впечатляющий ряд наград, включая Clio, Каннских львов, награду Клуба арт-директоров, и золотую медаль German Design Award

И, по правде сказать, я не делаю ничего, что не оплачивается, я получаю вознаграждение за все мои проекты. И это так прекрасно, потому что я могу делать то, что я хочу, и зарабатывать на этом. Прошлым летом в Берлине при поддержке творческой платформы Made мы создали совместный проект вместе с композитором из Исландии Олафуром Орнальдсом — «Кинетическая симфония». Эта инсталляция демонстрировала элементы из всех последних работ ART+COM. Олафур написал музыку для объектов, которые мы показывали. Я немного на этом заработал денег, но реализация была оплачена спонсором, у нас был хороший бюджет на то, чтобы произвести все, что требовалось. Как-то так получается, что я получаю деньги за все, что делаю, и тут дело не в том, что я бы не стал этого делать без денег: если бы у меня не было денег, я бы все равно это как-нибудь сделал.

— Сейчас много людей, которые стараются делать генеративное искусство, часто они очень юные — им столько лет, сколько вы в этой области работаете. Возникает ощущение, что они не художники, а выполняют работу оформителей просто зная технологии.

— Искусство выходит из вашей перспективы, если они считают себя художниками, то они ими являются. Я думаю что термин «художник» достаточно трудно вписать в классические категории, особенно сейчас — после Бойса термины искусства очень открыты, почему мы заново должны сужать их? Я преподаю в Берлинском университете искусств, где я стал профессором в возрасте 32 лет, что было определено не только тем фактом, что медиа-дизайн был новой областью и преподавательские кадры были тогда редки. Я сознательно вернулся в школу как преподаватель, потому что я чувствовал, как важно делиться опытом и знаниями не только внутри нашей команды, но и вне ее. Сегодня удовлетворение мне приносит не только то, что я делаю и делал, но и то, каких успехов достигают мои ученики — совсем молодые художники. Видя их прогресс и рост я испытываю гордость. Я рад, что ART+COM сегодня по-прежнему являются протагонистами в искусстве новых медиа и пространственных связях.

— Как думаете, долго этот вид искусства будет существовать? Допустим, через 10 лет это будет актуально и как-то выставляться в музеях?

— Есть много людей, которые сейчас просят меня выставлять мои ранние работы, но они больше не существуют и нет того оборудования, на котором я их создавал, переписывать их я не хочу. Думаю вещи, которые мы сделали за последние 10 лет, и до сегодняшнего момента будут показываться. В этом нет проблем, технологии существуют и они устойчивы. Не так много вещей есть в этом медиуме, которые смогут измениться, все парадигмы были описаны и шаги инноваций становятся все меньше и меньше. Многое создано с помощью компьютеров, все объекты «умные», 3D-вещи можно делать дома, все наши пароли, защищающие нашу частную информацию — это уже довольно долгое время существующие разработки, которые сейчас находят возможность стать частью нашей повседневности. Я думаю, что производство технологий и 3D-производство — это главные объекты внимания в будущем, много людей над этим работают сейчас, и я персонально советую посмотреть на это более внимательно.

Я понимаю, что у меня никогда не будет ревью моих персональных работ в силу того, что искусство, которое ты делаешь для общественных пространств, невозможно собрать в одном месте. Так, ни один куратор не властен собрать все скульптуры Генри Мура для выставки, потому что они разбросаны по миру и являются частью ландшафтов парков и никто не отдаст их даже на время, есть много художников, кто не может провести ретроспективу своих работ, я один из них.