Что происходит с Сибирью, как помочь роману выйти из кризиса и почему так важно покаяние — T&P продолжают спецпроект, посвященный финалистам "Большой книги", и публикуют интервью с автором "Воли вольной" Виктором Ремизовым.

— О вас принято говорить как о «мужском» писателе — из-за выбора «брутальных» тем, точности формулировок, достоверности описаний, за которыми чувствуется знание и опыт (как когда Хемингуэй писал о корриде, например). Чем объясняется ваш интерес к быту рыбаков и охотников?

— Видно, что-то такое есть, пиратский диск моей первой книжки вышел с Че Геварой на обложке. Небритый мачо с коротким сигарным окурком. Хотя ничего такого в той книжке нет, да и сам я про себя ничего такого не знаю. Даже наоборот — мне очень нравится людская нежность. А объяснение простое — приятно развивать сюжет где-то в красивом, безлюдном и нетронутом месте, а если мне приятно, то и читателю может быть так же будет. Но и собственный опыт во всем этом безусловно есть.

— Вы много путешествуете?

— Не так чтобы очень, но каждую осень обязательно сплавляюсь по какой-нибудь дикой речке в Сибири или на Дальнем Востоке. В последние несколько лет чаще всего в одиночестве. Эмоционально это сильнее всего. Охотники-промысловики, кстати, месяцами живут один на один с тайгой. Ей-богу, во многом им стоит позавидовать. Я сущностные вопросы имею в виду. Впрочем, после «Воли вольной» я сел за сюжет, где действие происходит в Москве, а главная героиня современная молодая девушка — так что никакой природы.

— В романе «Воля вольная» много «воли»: «вольница, которой он, как ни верти, а был хозяин», «гром выстрела вольно летел по тайге», «воля — она и добрую жену портит» и т. д. «Воля» у вас каждый раз как бы определяется заново и не несет однозначно положительного смысла. Разводите ли вы в своем словаре «волю» и «свободу»?

— «Воля» — серьезное понятие, почти архаическое сегодня, в нем для меня обязательно присутствует божественность мироздания, возможность дышать полной грудью, любить по-настоящему — жертвенно и сильно. Воля — это когда еще чуть-чуть и уже крылья. И даже — это у меня субъективные такие ощущения — воля объединяет людей, а свобода наоборот. На «волю», кстати, все эти современные затеи из стекла, бетона и вранья имеют меньшее влияние, чем на понятие «свободы». Последнее так истрепали, что уже и не очень понятно, что оно такое, и есть ли она вообще. В аннотации к роману издатель хорошо написал, что это «роман о воровской тоске русского мужика по воле».

— Женские персонажи романа — Маша, Альбина, Полина, Ольга, Вера — при всех личных особенностях характера воплощают собой как бы единый тип. Что для вас русская женщина?

— Это слишком большой вопрос, прямо философский, а я не философ. Но действительно, все они, несмотря на то, что очень разные, любят своих мужчин, верны им и оказываются крепче и разумнее этих мужчин в сложных ситуациях. Наверное, это и есть русская женщина — очень надежная и самоотверженная. Так мне хочется думать. Возможно, это неизбывный тип Татьяны Лариной, усиленный нашей историей. Весь двадцатый век, пока российские мужики хлестались и стреляли друг друга, женщинам пришлось очень тяжело. И они выдержали, детей нарожали и вырастили, и мужиков своих униженных отходили. Вообще, не очень понятно, за что нам такая награда.

«Возникает самая крамольная мысль — какое же это «наше», если нас там нет?»

— Ваш роман, помимо прочего, и о противостоянии между человеком и природой. Насколько на вас повлиял этот литературный топос — в диапазоне от «Моби Дика» Мелвилла до «Царь-рыбы» Астафьева? И что для вас тайга — целитель или убийца?

— Русская литература, да и культура вообще в больших долгах перед российскими пространствами и людьми их населяющими. Много ли у нас в Третьяковке или Русском музее Дальнего Востока и Сибири? То же, практически, и в литературе. Есть, конечно, Арсеньев, Астафьев, Шукшин, есть потрясающие по выразительности рассказы Миши Тарковского, наверно есть и еще кто-то из современников, кого не знаю, но все это несоразмерно. У нас огромная страна с очень разной природой. Юг и север Красноярского, к примеру, края — это две разных планеты. А противостояния человека и природы во мне нет. Я не очень и понимаю, что это такое. Любое противостояние это следствие какой-то тупости. А уж с природой особенно. Тайга — это красиво, это разнообразные тончайшие гармонии — как этому противостоять? Природа хорошо действует на человека — это правда. Когда пару недель плывешь по остывающей осенней речке, то первые ночи в палатке спишь вполуха, конечно, но постепенно наступает удивительно свободное состояние — будто тебя и нет вовсе. Со всеми твоими страхами, гордыней и дурацкими желаниями — нет и все. А она — тайга — очень даже есть.

© Вика Богородская

© Вика Богородская

— Почему вы, житель Москвы, выбрали Дальний Восток в качестве места действия романа? Был ли для вас важен региональный политический контекст — история «приморских партизан», саммит АТЭС и прочее?

— Никакого политического контекста я в голове не держал. Политика и литература несовместимы. Роман складывался небыстро, и корни его в моем восхищении этими суровыми краями и любви, уважении к людям, которые там живут. Еще в жалости, что как-то по-дурацки у нас все устроено. Там это просто ярче видно. Богатейшая прекрасная природа, с которой люди научились ладить, и уродское устройство власти. Нашей же как будто власти, демократической. И все это происходит в тех краях, где никогда не было крепостного права, где до недавнего времени люди не знали слово «взятка» — это было чужое и даже позорное понятие. И вот теперь все есть и многие уже спокойно к этому относятся. Разве не жалко? Я не хотел бы простых выводов из всего этого, может, и вообще никаких выводов не хотел бы, но задуматься стоит. А вот чего мне хотелось бы — это чтобы читатель побродил с героями по тем местам. Там красиво. Особенно в описанное золотое время перехода осени в зиму. Таежники-промысловики не дадут соврать — это лучшее время в тайге.

— «Окитаивание» Сибири и Дальнего Востока — одна из главных страшилок последних лет, транслируемых в том числе и через литературу (вспомним «Метель» Сорокина). В вашей книге, где на правах третьестепенных персонажей действуют китайские и корейские коммерсанты, эта тенденция артикулирована гораздо спокойнее. Что об этом думают местные жители?

— По-моему, русский человек довольно индифферентен к такого рода вопросам: да, он может побурчать, особенно по пьяному делу, но на следующий день выйдет к тому же корейцу или китайцу на работу или пойдет к нему в магазин покупать продукты. Жалеть можно о потерях культурных, за которыми труд и жизнь поколений, но потери культурные случились раньше, и как-то не видно, чтобы этим вопросом кто-то серьезно занимался. Остаются вопросы бытовые: тут Сибирь давно захвачена японско-корейско-китайскими трудящимися — все праворукое, все в иероглифах, все дешевле и лучше. Я не специалист, но никакого «окитаивания», на мой взгляд, не происходит — мы их интересуем как рынок сбыта, не более. Но мне видится другая проблема — Сибирь пустеет, причем повсеместно. Знаю немало речек, на которых раньше стояло по нескольку деревень, а теперь нет ни одной. Или недавно один старый енисейский капитан показывал мне на карте енисейского залива, где располагались деревни, станки и фактории. Девять из десяти исчезли. А без людей и тех жалких крох русской культуры не останется. И тогда возникает самая крамольная мысль — какое же это «наше», если нас там нет?

«Русская литература разработала богатый инструментарий и всем можно им пользоваться. Ничто не запрещено»

— В ходе работы над романом ориентировались ли вы на кого-нибудь стилистически? Кто для вас важнейшие писатели?

— Вершина для меня Лев Толстой, но так, чтобы на кого-то ориентироваться, то этого не было. Русская литература разработала богатый инструментарий и всем можно им пользоваться. Ничто не запрещено. Заимствования в искусстве только приветствуются, потому что они невозможны. Если ты работаешь по-серьезному, то бери ручку хоть Чехова, хоть Толстого — у тебя получится по-своему. Ответственность перед материалом не даст быть вторичным. Может, поэтому у меня нет стилистически любимого писателя, да и не разделяю я стиль и содержание. Мой стиль часто называют легким или что-то в этом роде, но, с точки зрения даже элементарных стилевых канонов он вполне себе неправильный и даже корявый. Меня время от времени подмывает его выправить, но пока терплю. Вообще не думаю об этом, когда пишу.

— Милан Кундера в своем эссе «Искусство романа» писал о том, что этот жанр может спастись, если раз за разом будет оглядываться на опыт предшественников — от Сервантеса до Музиля. Какие перспективы у романа видите вы — в условиях диверсификации знания и фрагментарности современного мышления?

— Роман — хорошая штука. Мне нравится. Столько свободы! Любые объемы жизни можно вместить. Не понимаю тех, кто утверждает, что форма романа изжила себя. Кризис может быть в том, что современные писатели очень зациклены на себе любимых. Лет пять-семь назад в каждом втором романе или повести главный герой был писателем. Но сейчас, кажется, дело выправляется, вокруг обнаружились люди. Думаю, если несколько сильных авторов пойдут в одном направлении в своей работе, то кто-то и них, а может, и не один, напишет стоящую книжку. Это известное явление в искусстве.

— Есть ли в отечественной словесности какая-то неразработанная, замолчанная тема, которую вам бы хотелось поднять и развить?

— Может быть, это тема поиска путей из невежества к покаянию. Чтобы выздороветь нравственно, надо попробовать понять, что с тобой было и честно к этому отнестись. Это можно сделать внутри себя, и это будет неплохо, но лучше это сделать вслух перед своим миром, как исповедовались первые христиане. Иначе не выздороветь. Российская история сложная, чудовищно трагичная — рядом часто шли немыслимый героизм и невероятная подлость и упрощать ее не следует. Это очень сложная тема, возможно не для одного поколения литераторов.

— В отсутствие литературных школ и объединений, когда каждый писатель подчеркивает свою обособленность — за кем в современной русской прозе вы стараетесь следить?

— Чьи новые вещи буду читать обязательно? Татьяны Толстой и Людмилы Петрушевской. Водолазкина — мне очень понравился «Лавр», интересно, что будет дальше. Короткий список «Большой книги» попробую прочитать весь. Точно — Александра Григоренко, его предыдущий роман «Мэбет» — отличный. У Захара Прилепина мне далеко не все нравится, но он ищущий, может быть, самый ищущий из современных писателей. А «Обитель» сегодня хвалят даже те, кто раньше был к Прилепину равнодушен. Возможно, это удача. У Михаила Тарковского и Василия Голованова я читаю все — я с ними дружу. Мог кого-то и забыть, это не очень важно — я плохой эксперт на эту тему.

Все книги из списка финалистов IX сезона премии «Большая книга» доступны в библиотеке Bookmate для бесплатного чтения на телефоне, планшете или компьютере. Голосуйте за понравившиеся вам книги с помощью лайков — автор, за которого проголосует наибольшее число читателей, будет официально признан победителем народного голосования.

Интервью с финалистом "Большой книги" Алексеем Макушинским