Политические термины не являются идеологически нейтральными, но, напротив, чаще всего являются инструментом актуальной политической борьбы или выражением существующей в обществе системы властных отношений. T&P выясняют, что те или иные термины означали в разное время и что за ними стоит сейчас. В новом выпуске — биография слова «народ», которое почти всю свою карьеру служило инструментом манипуляции и пропаганды.

В XVII веке понятие «народ» в разных европейских языках обозначало население определенной территории, подчиняющееся одним и тем же законам. В этом смысле оно было тождественно понятию «нация» до революций XVIII века.

Термин актуализировался в качестве политического в трудах философов-просветителей. Джон Локк в работе «Два трактата о правлении», рассуждая об английской традиции государственности, называет народ единственным источником политической власти. Руссо в трактате «Об общественном договоре» определяет народ как «совокупность отдельных граждан, участвующих в управлении государством». «Общая воля», выражаемая в процессе участия граждан, тождественна понятию «народного суверенитета». Таким образом, народ как политический субъект становится в теориях философов Просвещения некой абстрактной моделью, напоминающей афинский «демос». Позже Монтескье добавил к концепции народного суверенитета идею народного представительства.

Во время американской революции новое понимание нации как сообщества равноправных граждан страны начинает отождествляться с понятием «народ». В Декларации независимости и Конституции США юридически закрепляется суверенитет народа. При этом народ имеет право в любой момент свергнуть правительство, если оно не выполняет обязательства перед своими гражданами, а также учредить новое правительство, основанное на принципах, которые защитят их безопасность и права.

Джорджо Агамбен в книге «Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь» отмечает, что в европейских языках понятие «народ» с самого начала Нового времени сохраняет одновременно два значения — с одной стороны, это совокупность граждан, составляющих единое политическое тело, с другой — класс обездоленных, бедняков, фактически отстраненных от реального участия в политике. Это раздвоение выразилось, в частности, в Геттисбергской речи Линкольна, в которой провозглашение народного суверенитета («правительство народа, избранное народом для народа») риторически выдавало подразумеваемое противопоставление одного «народа» другому.

В российской традиции понятие «народ» также обладало двойственностью — это и подданные одного государства, говорящие на одном языке, и простолюдины, чернь, то есть низшие слои общества. Как пишет И.А. Агейкина, во время Отечественной войны 1812 года понятие «народ» впервые используется государством в качестве пропагандистской идеологемы на страницах журнала «Сын Отечества». В статьях журнала, написанных в патриотической тональности, проводится мысль о мессианской сущности русского народа, призванного спасти народы Европы от власти тирана. Описывая героические подвиги русских крестьян, авторы журнала создавали концепцию «народной войны» до самого конца пропагандистской кампании в 1813 году — пока образ народа как внесословного единства не начал опасно напоминать послереволюционное понятие «нация» в Европе.

Сама по себе триада «Православие, самодержавие, народность» по форме копировала лозунг Французской революции «Свобода, равенство, братство».

В 1830–1840-е годы в российской публицистике утверждается понятие «народность» для обозначения национального своеобразия русской культуры и, в частности, литературы. Впоследствии это понятие станет одним из трех идеологем теории официальной народности, призванной доказать коренное отличие российской государственности от европейских форм правления. Сама по себе триада «Православие, самодержавие, народность» по форме копировала лозунг Французской революции «Свобода, равенство, братство».

Переход понятия «народность» из культурного измерения в политическое произошел в николаевскую эпоху. А.Миллер отмечает, что утверждение понятия «народность» в официальной идеологии осуществлялось на фоне общей национализации политического курса в Российской империи. К середине XIX века в результате аннексий доля славянского населения в империи сократилась до 68%, а доля великорусов — до 46%. Кроме того, Европа воспринималась как источник опасных революционных идей. Таким образом, теория официальной народности использовалась в качестве средства национальной консолидации.

В 1860-е годы, с усилением украинского и белорусского национализмов, тема народности трактуется консервативными публицистами в религиозном и этническом ключе. В это время появляется идея «ядра» русской нации («русская Россия») внутри империи. При этом интеллигенция, в частности, народническое движение, пытается бороться с царским правительством за право говорить от лица народа.

Ричард Уортман в книге «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии» описывает, как в условиях политического кризиса начала XX века при помощи церемоний и юбилейных празднований (двухсотлетие Полтавской битвы, сотая годовщина Бородинского сражения, трехсотлетие дома Романовых) была развернута пропагандистская кампания, внедрявшая образ «народного» царя, или «отца народа». Это касалось выпуска массовых газет, исторических фильмов, календарей, делавших личность царя частью каждодневной жизни широких слоев населения. Они указывали на прямой союз царя и народа, в котором не было места общественности (интеллигенции) и, соответственно, избираемым народом депутатам. При этом под народом подразумевалось только крестьянство, другие сословия практически не упоминались.

После Октябрьского переворота понятие «народ» трактовалось в марксистском ключе — как класс трудящихся и обездоленных. Однако уже в 1930-е годы в советской риторике появляется новое добавочное значение. Как пишет Славой Жижек, ключевой идеей сталинской конституции 1935 года было провозглашение конца классовой войны в СССР и, следовательно, конца периода чрезвычайного положения. При этом именно после введения новой конституции начинается кульминация террора в Советском Союзе. Связано это с тем, что субъектом советской власти назывался уже не рабочий класс, а народ. Более того, формально представителям других классов даже возвращались политические права, которых ранее они были лишены. Однако в связи с тем, что советский режим перестал быть классовым, его оппоненты становились уже не просто врагами класса, а врагами народа. Этот риторический прием должен был сгладить любые сомнения, которые могли бы возникнуть в связи с физической ликвидацией оппонентов режима.

Символически самоуничтожаясь во имя «народа», официальный представитель сам становится «народом», то есть заставляет поверить в то, что его словами действительно говорит народ.

Еще один смысловой оттенок добавился к понятию с возникновением подконтрольных СССР социалистических режимов, которые назывались народными демократиями (Китайская Народная Республика, Корейская Народно-Демократическая Республика, Лаосская Народная Республика, Польская Народная Республика, Народная Республика Болгария и т.д.). Слово «народный», считает Жижек, прежде всего указывало на то, что данные режимы не являлись «диктатурами пролетариата», то есть следовали изменению политического курса Советского Союза. Д.Фельдман отмечает комический эффект, возникающий от избыточности прилагательного «народная» применительно к внутренней структуре понятия «демократия», в результате чего получалось «народное народовластие». Лояльные СССР режимы противопоставлялись «буржуазным демократиям» как «истинные» демократии.

Продолжая мысль о фундаментальном биополитическом разломе, который изначально несет в себе понятие «народ», Агамбен пишет, что народ всегда был источником любой идентичности населения, вынужденного постоянно самоопределяться в процессе фундаментальной гражданской войны внутри него. Эта война, по мнению Агамбена, лежит в основе концепции классовой борьбы по Марксу.

После французской революции возникает биополитический проект создания единого народа, не имеющего раскола. В результате этого возникает фигура исключения — «голая жизнь», которая не имеет никакого гражданского статуса. «Голая жизнь» — синоним понятия homo sacer из древнеримского права, — те, кто были осуждены народом за преступление, кого нельзя принести в жертву богам, но убийство которых, однако, не осуждается.

Уничтожение евреев в нацистской Германии было воплощением проекта устранения части исключенных («голой жизни»), чтобы произвести на свет немецкий народ («Volk»), навсегда лишенный биополитического разлома. Другая версия этого биополитического проекта, по мнению Агамбена, представлена в современную эпоху в капиталистических странах, где создается для последующей ликвидации фигура «народа исключенных» (бедных классов) внутри самих обществ и преобразуются в «голую жизнь» все население стран третьего мира.

Жак Рансьер в книге «Несогласие» рассматривает то, как менялась функция понятия «народ» со времен Афин эпохи Перикла до современности в качестве единой исторической парадигмы. По Рансьеру, народ — не совокупность членов сообщества, а абстрактное дополнение, артефакт, не позволяющий свести политику к тотальному порядку суммы частей сообщества. Эта пустая дополнительная часть позволяет идентифицировать «подсчет неучтенных», то есть не имеющих никаких особенных характеристик (как род и богатство), с сообществом в целом (демократией). Двойственность народа, которую отмечает Агамбен, трактуется Рансьером как дополнение ко всякому подсчету.

Новое время — это эпоха субъективации, создания множества вариантов общности, в которых идентификация (трудящиеся, граждане, женщины) всегда добавочна, эпизодична и не сводима к субъекту. Позитивистская социальная философия XIX века утвердила, что не существует подсчета неучтенных, а есть разные социальные группы, являющиеся составными частями целого. Ярче всего это выразилось в марксисткой теории, которую Рансьер называет метаполитикой. Она противопоставила демократию реальную демократии формальной.

При этом сам факт существования дополитического значения понятия «народ» — трудящееся и страдающее население, — противоречит исполнению суверенной власти народа. С утверждением «конца политики» и «постдемократии» в современном мире после тоталитарных катастроф данное противоречие преодолевается.

В условиях постдемократии народ становится равным сумме своих частей. Он отождествляется с населением, становится однородным целым, лишенным различия, что позволяет осуществить процедуры исчерпывающего учета и, следовательно, тотального контроля. Этим объясняется тот факт, что современные демократии более не называют себя народной властью. На этом фоне руссоистский народ-суверен и марксистский народ-пролетариат заменяются вернувшимся этническим народом.

Пустые слова: краткая история термина «революция»

Пустые слова: краткая история термина «национализм»

Пустые слова: краткая история термина «патриот»

С 1960-х годов исследователи отмечают общий пессимизм по поводу системы представительной демократии, в которой народ делегирует свои права официальным представителям. Проблему современного института представительства рассматривает в сборнике «Начала» Пьер Бурдье. Представитель — тот, кто благодаря своей функции делает видимой ту или иную группу, которая делегировала ему свои права. Другими словами, группа существует только посредством делегирования прав частному лицу, которое эту группу замещает. По мнению Бурдье, передача своей судьбы в руки институции, которая в средневековой церковной традиции называлась fides implicita, может быть вполне применима к современной политике — чем более обделена группа, тем с большей готовностью она делегирует свои права представителю.

Для того чтобы присвоить себе власть группы, лицо должно полностью свести себя к ней, после чего обретенная символическая власть позволяет скрыть выгоду, которую получает выборный представитель. Присваивая такие понятия, как «народ», представители делают их синонимами самих себя (можно вспомнить слова Робеспьера: «Народ — это я»). Этот прием, к которому обращаются современные политики, Бурдье называет эффектом оракула. Когда аппаратчик использует его, он автоматически переходит с «я» на «мы». Символически самоуничтожаясь во имя «народа», официальный представитель сам становится «народом», то есть заставляет поверить в то, что его словами действительно говорит народ.

Пример современного употребления:

«Отвечающий за весь народ по определению должен быть социалистом, и значит, новый лидер будет строить «левую» экономику. Но помнящий о том, что народ в целом состоит из отдельных и противоречивых представителей, по определению должен быть либералом, и значит, новый лидер будет строить либеральную политику. С первого же шага он продемонстрирует готовность отвечать за Россию всем своим существом и не отделять своей судьбы от судьбы Родины». Захар Прилепин. «А делать будет Пушкин!» // The New Times.

Список литературы:

Джон Локк. Два трактата о правлении.

Жан-Жак Руссо. Об общественном договоре.

Джорджо Агамбен. Homo Sacer. Суверенная власть и голая жизнь.

И.Н. Агейкина. Идеологемы «народ» и «народность» в русской публицистике XIX века.

А.И. Миллер. История понятия «нация» в России.

Ричард Уортман. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии.

Славой Жижек. Размышления в красном цвете.

Д.М. Фельдман. Терминология власти.

Жак Рансьер. Несогласие.

Пьер Бурдье. Начала.