Мария Николаева — не только теоретик-специалист по философии, но и практик, исследующий восточные техники духовного развития. «Теории и практики» поговорили с Марией, пытаясь разобраться в текущих взаимоотношениях между ортодоксальной наукой, эзотерикой и религией.

Начнем с вашего образования — где вы учились и что это вам дало?

— Моя юность попала на перестройку, и в советский период я пошла учиться на биофак СПбГУ. Развал Советского Союза меня застал на втором курсе, и, когда выяснилось вдруг, что есть некий Бог, с которым нужно разобраться, мне пришлось очень быстро перестраиваться. Появился интерес к религии. В Петербурге тогда лекции по философии собирали огромные залы, был реальный философский бум.

Сначала я некоторое время проходила «школу жизни» в дурдоме, монастырях. Потом училась в лектории Университета философских знаний, но там не давали систематического образования, хотя туда приглашали огромное количество интересных людей, профессоров.

Первое из оконченных мною заведений — Высшая религиозно-философская школа. Она давала степень бакалавра — правда, тогда это был негосударственный диплом. Там собрались очень творческие люди, которые имели научные степени. К примеру, мой научный руководитель Алексей Черняков считается одним из тех, кто восстановил философское образование в России, но, к сожалению, он уже ушел из жизни. Сейчас о нем можно прочитать на сайте СПбГУ со всеми положенными восхвалениями — а при жизни ему пришлось гораздо тяжелее.

Иными словами, это была творческая группа, в которой были профессионалы, но они, собственно, создали новое тогда для России образование. Они набирали небольшое количество студентов, образование было платное (конечно, в очень разумных пределах для 90-х годов), доступное, вечернее — чтобы люди могли работать. Они создали программы, включавшие курсы, на которых не столько учили (как это часто бывает), что сказал тот или иной философ (чтобы потом пересказать тому же преподавателю на экзамене), сколько читали тексты в оригинале, в подлиннике. И более того, учили древние языки по выбору студента: у меня были все четыре года — древнегреческий, один год — немецкий, один год — латынь. Мой диплом по метафизике Аристотеля был написан по древнегреческому оригиналу, с анализом всех понятий.

Конечно, после этого было достаточно сложно найти работу, но так сложилось, что, как только я получила диплом, я сразу вылетела в Индию к Сатья Саи Бабе (у меня потом было еще несколько поездок к нему и даже личные интервью), и тогда я решила получать уже качественное индологическое образование.

Я пошла в институт, где была специальность «индология». Студенты могли составлять индивидуальные программы, были приглашены очень хорошие специалисты. Поскольку образование было платное, то приглашали не просто преподавателей СПбГУ или Академии наук, а именно лучших. Тогда это заведение называлось Русский христианский гуманитарный институт, сейчас это Русская христианская гуманитарная академия (далее РХГА. — T&P).

Деньги я зарабатывала, работая редактором в государственных вузах (я училась и работала одновременно, поскольку одно образование у меня уже было). Так получилось, что в РХГА я два года отучилась на индологии, а потом перешла на философию, поскольку на факультете индологии не брались руководить дипломом по йоге. Профессора были хорошие, с мировым именем — Валерий Исаевич Рудой, Елена Петровна Островская и др., но они сами не были практикующими йогами, хотя много переводили с санскрита — в основном буддийские тексты. А потому защищаться там именно по той теме, которая меня интересовала, не получилось; меня тянуло в философию. И так уж вышло, что второй диплом у меня тоже по специальности «философия», правда, на сей раз — «восточная философия».

Как только я закончила второй вуз и защитилась, у меня начали выходить книги. Вот почему сразу после этого я покинула Россию. Я уехала в Индию с трехмесячной визой и $300, а вернулась с Бали практически через десять лет. Я работала: сначала я продолжала работать редактором, были договоры на издание книг. Потом появлялись заказы на переводы йогической литературы. Это был рискованный вариант самоокупаемости, где либо я за короткий промежуток времени зарабатываю очередные деньги, либо оказываюсь на улице. Меня никто не спонсировал, не поддерживал, не было постоянного источника средств.

© Зарина Кодзаева

© Зарина Кодзаева

Когда вы начали практиковать?

— Если говорить о практике вообще, то сначала это было христианское умное делание по «Добротолюбию». Я много ездила по России, в частности, была в Валаамском монастыре, где меня научили азам духовного делания.

Вообще, получился некий микс из всего, что мне удалось найти в самом начале 90-х. У нас тогда организовался орден по «пути воина» Кастанеды, — мы его действительно практиковали. Правда, это была достаточно экстремальная организация с очень жестким подавлением личности, почти черномагический орден. Не буду называть никаких имен, тем не менее пару лет я там просуществовала.

Еще одна составляющая — мой опыт работы в дурдоме, где меня интересовало инаковое сознание. Я очень сильно заразилась, потому что психические болезни заразны. Это суицидальные тенденции, депрессии, истерики и т.д. Я попала туда, пойдя работать санитаркой, — грубо говоря, мыть унитазы по графику сутки через трое. Эти смены давали мне возможность общаться с психами.

Этот опыт заставил меня впоследствии серьезно «чиститься». Мой преподаватель по философии познакомил меня с экстрасенсами, которые в процессе этой чистки напробивали мне ауру так, что у меня буквально через месяц открылись паранормальные способности. Я начала видеть ауры, вылетать из тела и прочее.

Вот так выглядела практика в начале 90-х. Я тогда даже делала самопальные затворы, самый длинный продолжался три месяца. Все это так варилось, пока я не попала в Индию. Попала я туда благодаря экстрасенсам, которые устали меня «чистить» и решили отправить к кому-нибудь посильнее. Им пришло на ум, что это должен быть Сатья Саи Баба — а почему бы и нет?

Конечно, попав в Индию, я начала со всем разбираться. В России к тому времени все тоже начало активно развиваться, и тогда же я начала заниматься и йогой, и даосизмом, и рейки и др. Постепенно уже к концу 90-х у меня набрался большой опыт. Диплом я писала на индийском материале, он назывался «Философские основания современной школы хатха-йоги», потом он вышел в «Петербургском востоковедении» как научная работа.

К тому времени меня начали просить писать мои коллеги, делиться опытом. Был 2004 год, когда стали выходить мои первые книги. Но к тому времени накопился уже 15-летний опыт практики — если начинать считать с 1989 года, когда я ушла с биофака.

Конечно, в то время было довольно сложно все как-то вычленить — все кипело, кишело, бурлило, была куча проб и ошибок, метаний. Только последние, наверное, десять лет (с 2004 года) практика стала систематичной и качественной.

Как у вас складываются отношения с академической средой? Есть ли у вас друзья среди математиков, физиков, химиков?

— Дружбой это назвать, наверное, сложно. Есть контакты, но, поскольку это люди занятые, контакты эти происходят не так уж часто. Я ушла из академической среды практически сознательно: когда я получала второй диплом, я фактически работала в издательстве СПбГУ, я входила в академическую среду — редактировала научные труды, книги профессоров и так далее. То, что я уволилась и уехала, было моим радикальным выбором.

Но некоторые связи остались, и одна из самых прочных и длительных — мое членство в Ассоциации исследователей эзотеризма и мистицизма, которую организовал мой бывший оппонент на защите второго диплома Сергей Владимирович Пахомов. Мы переписывались весь десятилетний период моего пребывания в Азии. Когда он организовал эту структуру, я стала одним из первых членов, которые туда вступили, и это позволяет мне оставаться на связи с академической средой, дает возможность делать доклады.

«Духовная практика как объект исследования органично входит в научную среду. Можно получить госдиплом, занимаясь изучением эзотеризма и мистицизма»

Как складывается общение с людьми с научным бэкграундом, которые в штыки воспринимают духовные практики?

— Духовными практиками занимаются очень многие люди из числа философов, психологов. Это нормальное явление. Более того, уж если мне дали защитить диплом по хатха-йоге, очевидно, что в научной среде этим занимаются. Есть программы, по которым учатся студенты, есть специалисты, которые читают им лекции. В этом смысле духовная практика как объект исследования органично входит в научную среду. Более того, в РХГА недавно появилась специальность, по которой можно получить госдиплом, занимаясь изучением эзотеризма и мистицизма, фактически студенты получат дипломы специалистов по мистике. Да, эта тема уже становится объектом научных исследований.

Случались ли у вас попытки объяснить какие-либо концепции из индуизма, скажем, через математику или физику? Как можно объяснить подобные вещи, никого не обидев и придерживаясь сугубо научной терминологии?

— Видите ли, здесь, на самом деле, есть некоторый снобизм — по крайней мере, в философской среде: мол, как нам вообще дискутировать? Дискуссия — это не спор! Когда мы с чем-то не согласны, нужно сказать: да, вы совершенно правы, но вот немного не совсем так… Действительно, такие беседы есть, но они, как правило, носят вежливый характер. Мне лично пока не приходилось «нарываться» или доказывать что-то с пеной у рта.

Что касается математиков, физиков и так далее — такие контакты происходят, хотя и реже, чем с гуманитариями, — это больше их удел. Но мой первый научный руководитель был кандидат математических наук. Правда, его интересом была больше западная философия, нежели духовная практика.

Однако нам не нужно начинать с нуля, ведь этим уже занимаются в научном мире — взять хотя бы бестселлер Фритьофа Капры «Дао физики». Эта книжка была написана в 70-х годах. Специалист по физике совершенно научным языком излагает восточные учения — и их не только понимают, но и принимают на ура, ведь его уже перевели на десятки языков.

Здесь можно говорить о том, что давно есть традиция такого рода диалогов. Изобретать велосипед не приходится, уже можно действовать в русле этой традиции. А вообще, на тему «Восток и Запад» — если под Западом понимать науку, а под Востоком — мистику и духовную практику, — сейчас есть своеобразная мода. Проводится большое количество конференций, где эту тему затачивают (так, в начале нулевых я участвовала в конференции «Новое мышление на Западе и Востоке»), такие конференции регулярно бывают в психологической среде. Создано некоторое поле, и, когда возникает необходимость общаться на подобные темы, здесь можно уже находиться в некотором контексте, апеллировать к устоявшимся понятиям.

© Зарина Кодзаева

© Зарина Кодзаева

В каких отношениях вы с российским йога-сообществом (я подразумеваю именно тех, кто занимается йога-центрами)?

— Я очень много сотрудничала с йога-центрами, но это сотрудничество было интенсивным, когда я жила в Индии: в частности, они издавали мои книги, печатали статьи в журналах, давали заказы на переводы. Я бы не сказала, что все совсем попсово: люди стараются разобраться в предмете, учатся, дают не только практику, но и пытаются освоиться в теории, поэтому там есть и издательская, и исследовательская деятельность.

В Петербурге и Москве было несколько таких центров, с которыми я контактировала, и надо сказать, контакты эти прекратились не потому, что они чем-то не хороши. Дело в том, что я уехала из Индии и стала заниматься далеко не только йогой. Я начала ездить сначала по Индокитаю, сидеть випассану, а потом вообще поселилась на Бали (который далеко), стала давать там индивидуальные консультации. Контакты у нас прекратились по большей части из-за неактуальности. И, конечно, то обстоятельство, что я работаю на стыке традиций, все осложняет: центрам, которые заточены на одну практику (например, йога-центрам), становится сложно понимать меня, а мне не слишком хочется подстраиваться под них. Для меня это слишком узко, для них — слишком широко и расплывчато. Стыковки есть, но это не настолько плотное сотрудничество.

Если говорить о йога-центрах — хвалить их или ругать, — можно выделить две большие категории. Есть центры, которые занимаются йогой серьезно. Их можно сравнить с маленькими институтами: у них есть свои исследования, публикации, свой наработанный хороший преподавательский коллектив. А есть просто фитнесы, где йога идет вперемежку с велосипедами, гантелями и так далее. Это несерьезно, но никто и не заставляет туда лезть; я с ними не связываюсь.

Вас приглашали вести лекции или семинары в институты, университеты?

— За прошедший почти год после возвращения в Россию (декабрь 2013-го) у меня состоялся один доклад в РХГА для студентов, именно по специальности «эзотеризм и мистицизм». Признаться, я бы сейчас и не хотела возвращаться в академическую среду, зная ее изнутри — с ее карьеризмом и прочими прелестями. Я достаточно устойчиво себя чувствую, мне свобода дороже, поэтому я не пыталась по возвращении в Россию туда втянуться. Хотя отдельные контакты, как я уже сказала, полезны и продуктивны.

Из чего сейчас складывается ваше мировоззрение? Едва ли это имеет отношение к какой-то одной отдельной религии.

— Действительно, это не имеет отношения к конкретной религии. Началось все с переживания Ахам Брахмасми («я есмь Брахман» или «я — Бог». — Прим. T&P) во время моей третьей поездки к Сатья Саи Бабе в 2002 году. У меня появилось реальное чувство основания в себе как источника деятельности и познания. Я его начала конкретизировать, что вылилось в разработки по «Стратегии самобытности», у которой есть длинный подзаголовок — «Исследование культурных традиций на уровне духовной практики». В этой книге я прослеживаю, как различные духовные традиции связаны между собой, и в конце концов при совмещении разных практик возникает концепция объемного пути. Это развитие не в одной структуре, а охват сразу нескольких культур. Подобные пересечения оптимизируют практику, ведь когда застреваешь в одной системе, возникает инерционность, зашоренность. В конечном счете очень часто это приводит к автоматизму.

Это можно регулярно наблюдать в монастырях, когда монах до конца жизни метет дорожки, а молитва или мантра уже как пластинка воспроизводится, но, даже проведя 30–40 лет в монастыре, он, можно сказать, ничем не занимается. Это мало отличается от старой девы в богадельне, которая вяжет чулки до самой старости. К сожалению, такого действительно очень много — что на личном опыте я тоже поняла.

Стыковки традиций заостряют переходы с практику на практику, они заставляют оптимизировать самосознание. При этом, разумеется, наработки в одних практиках никуда не исчезают, они задействованы в других. Именно здесь для меня самое интересное поле исследований. Я этим занималась в Азии, где можно выделить три главных традиции — индуизм, буддизм, даосизм. Сейчас я, опять-таки, в рамках «Стратегии самобытности» начинаю развивать тему «Восток на Западе».

«На тему “Восток и Запад” — если под Западом понимать науку, а под Востоком — мистику и духовную практику, — сейчас есть своеобразная мода»

Как раз об этом я хотел спросить. Как быть с отношением к йоге в РПЦ, которая считает йогу бесовским делом (так один батюшка описывал йогу своей прихожанке, спросившей его о совмещении ее православной веры с этой практикой)?

— Здесь есть два момента, в которых они правы. Первый: у человека с недостаточно развитым интеллектом, когда он берется за два дела сразу, может поехать крыша, если он не успел разобраться, что к чему. Второе, касательно бесовщины: отчасти это так, если брать те направления йоги, которые связаны с развитием паранормальных способностей, так называемых сиддх. Другое дело, что в самой классической йоге к ним относятся как в христианстве.

Если же полагать целью самореализацию, то, по большому счету, она просто в христианстве называется обожением, а в индуизме — «Атман есть Брахман», вот, собственно, и все. Можно сказать, что разница только в терминологии.

В чем правы церковные служители, так это в том, что люди, которые начинают заниматься йогой, в первую очередь подсаживаются на эдакие штучки, сверхъестественные способности — а это действительно бесовщина, ничего не поделаешь. Они могут быть некими остановками на пути (в «Йога-сутрах» об этом говорится), которые показывают, что развитие происходит. Так же, впрочем, как и у любого христианского подвижника появляются такие способности, — в принципе, это достаточно похоже.

Можно сказать, что людям, у которых развит интеллект и достаточно устойчивая психика, можно совмещать христианство и йогу. Такие случаи есть, у меня у самой был «христианский» период, и мне до сих пор иногда приходится консультировать по православию, если возникают такие запросы.

Вопрос скорее о том, как быть с текущей ксенофобией РПЦ и ее неспособностью слышать.

— Человек живет церковной жизнью и занимается йогой, а батюшке говорит, что делает зарядку для здоровья — вот, собственно, и все. И все довольны. Реально эти связи можно выстраивать более качественно: в той же Религиозно-философской школе под одной крышей читали лекции и специалисты по христианству, и специалисты по восточным религиям — они дружат, общаются и находят общий язык. Как быть с РПЦ и йогой? Можно не ходить в христианскую церковь и заниматься йогой, можно ходить в христианскую церковь — и тоже заниматься йогой.

© Зарина Кодзаева

© Зарина Кодзаева

Рассказывать ли об этом на исповеди?

— С исповедью очень интересный вопрос, на самом деле. Думаю, что не стоит — тем более, что ведь если вы не считаете йогу грехом, то зачем о ней рассказывать на исповеди? Ведь там же каяться нужно. А если вы уверены, что йога — это хорошо, рассказывать о ней нечего.

С исповедью у меня у самой была интересная ситуация, когда я сама находилась на этом стыке. Тогда речь шла, правда, еще не про йогу, а про принятие буддийского прибежища. Дело в том, что в мою первую поездку в Индию в 1996 году мне не смогли сделать прямой билет в Индию, поэтому я летела через Непал, где у меня был буддийский ретрит. Это длинная история, а вкратце дело кончилось тем, что я приняла буддийское прибежище, чтобы у меня лучше шла практика.

Когда я вернулась в Россию после полугода в Индии, понятное дело, как воцерковленный христианин, я пошла на исповедь. Поскольку у меня были связи с Валаамским монастырем, я ходила исповедоваться на Валаамское подворье, а там все серьезно: исповеди слушают тщательно и подолгу.

Я рассказывала обо всем, что делала, и, в частности, что приняла буддийское прибежище. Монах, который меня слушал, на этой фразе наконец «протрезвел». От него изрядно разило перегаром и слушал он меня очень сонно, но, как только я произнесла фразу о буддийском прибежище, он дернулся, воспрял и понял, что он в своей роли. Он строго меня спросил, как я вообще посмела на исповедь прийти? Исповедь ведь таинство, и, если я приняла буддийское прибежище, я теперь буддист вроде как, поэтому участвовать в христианских таинствах я теперь не могу! Вердикт был таков: пока я не пройду чин отречения от оккультизма (для них все едино — буддизм или не буддизм), я не могу жить реальной церковной жизнью. Как вы догадываетесь, я задала такой «детский» вопрос: «А почему?» На него он ответил очень просто и явно заученно. Фразу я помню до сих пор, она меня потрясла: «Потому что Христос победил Вельзевула!» Надо полагать, Вельзевул — это Будда.

В Азии у меня подобных проблем никогда не было, там буддисты отличаются широкой терпимостью, но, когда я вернулась в Россию, возникли спорадические столкновения с местным буддийским сообществом. Они мне сказали почти то же самое, что в церкви, — раз у меня не только буддийское прибежище, я не буддист. Это касается не только христианской церкви, а всякой церкви вообще.

«Людям, у которых развит интеллект и достаточно устойчивая психика, можно совмещать христианство и йогу»

Как вас, человека с Запада, воспринимали ваши восточные учителя?

— С теми учителями, которые меня не воспринимали, я просто не общалась. Там тоже люди разные. Мой доклад в РХГА был как раз на эту тему — «Чистота традиции: миф или реальность?» Если говорить о Востоке, то найти чистую традицию ныне тоже очень сложно. Даже очень многие традиционные учителя — ведантические санньясины, к примеру, буддийские мастера — они ведь и сами разные практики совмещают! Это очень распространено, и я встречала множество учителей на Востоке, которые совмещают разные практики, интегрируют, а главное, не считают это чем-то плохим.

У некоторых такое отношение: если я пришла учиться по конкретному направлению, меня ему вполне конкретно учат, а чем я еще занимаюсь — мое личное дело, их это не касается. Вот почему особых проблем не было, надо было просто правильно подбирать связи.

Как вы сейчас ощущаете присутствие Востока на Западе и наоборот? И где в этом пересечении для вас находится Россия? Я имею в виду конкретный 2014 год.

— Концепция евразийства давно присутствует в русской религиозной философии, где Россия — мост между Востоком и Западом. Но вот сейчас это ощущается уже в том, что русские есть везде. Трудно найти страну на Востоке, в которой не было бы русских, которые там занимаются практиками и так далее. Стоило мне начать выбираться в Европу, картина оказалась той же: везде русские. Поэтому, видимо, у русских роль похожа на роль евреев, которые рассеяны по всему миру. Разве что с другим акцентом, но мессианство здесь явно присутствует. Но о корнях не забывают — то, что они русские, это чувствуется, безусловно. Это даже не столько «Россия между Востоком и Западом», сколько «русские повсюду». В текущем 2014 году картина, пожалуй, такая.