[Купить на Озоне](http://www.ozon.ru/context/detail/id/4898503/)

Это, конечно, литература о литературе. Можно даже сказать, литература литературу литературой погоняет. Яркий пример того, насколько чужое творчество и чужая личность помогают осознать себя. Набоков рассказывает о Пушкине, Гоголе, Достоевском, глядя на них через призму их произведений, а то, как он о них говорит, помогает читателю просчитать самого Набокова, и очень четко проследить, «откуда такое выросло» во Владимире Владимировиче.

У самого-то Николая Васильевича вон какой нос был, потому-то, мол, он и написал повесть «Нос», потому-то у него постоянно кто-то чихает и табачок нюхает.

В каждом романе, в каждой строчке, в каждом междустрочии Набоков видит автора и не отделяет его от написанного, он с самозабвенным наслаждением выуживает из литературной ткани реалии жизни писателя и ликует, когда все сходится. Так, например, в лекции про Гоголя лектор абсолютно зациклен на теме носа, мол, у самого-то Николая Васильевича вон какой нос был, потому то, мол, он и написал повесть «Нос», потому-то у него постоянно кто-то чихает и табачок нюхает. Боюсь, что Владимира Владимировича вряд ли обрадовало, если бы кто-то с такой же любовью к параллелям взялся разбирать «Лолиту».

Лекции Набокова — ничто иное как камень, на котором написано: «Направо, пойдешь…». Потому что у читателя тут действительно три пути.

Кто? Про кого? Что написал то? А главную героиню в романе «Анна Каренина» вообще как зовут?

Первый. Взгляды в лекциях крайне субъективны, оттого порой кажется, что их самоуверенность зашкаливает, и это изрядно начинает трепать нервы. Хочется полемизировать, возражать, но снобу без аргументов не возразишь — глупо. И тянется рука за книгой, ну хотя бы за «Анной Карениной», чтобы «не плясать под чужую дуду», а составить свою шкалу героев, отношений, чтобы лекции Набокова завершились, ибо они становятся полноценными, понятными и ясными только при знании произведений, о которых он рассуждает. Конечно же, полного, досконального знания может и не быть, ну хотя бы «шарить» в фабуле, ну хотя бы любить этих писателей, ну или знать их имена, а то так и не вспомнишь: «Кто? Про кого? Что написал то? А главную героиню в романе «Анна Каренина» вообще как зовут?»

Второй. Набоков вкусно, сочно, подмечая детали, анализирует творчество «нашего всего», и в голове смутно проплывают образы, которые иному читателю последний раз являлись в школе. Рука опять тянется за книжкой, но уже не для полемики, а для своего собственного наслаждения. Грубо говоря, прочитав лекции Владимира Владимировича, начинаешь «рубить фишку» у классиков. Набоков на данном пути — демон-искуситель. Он так рецензирует, то, ругая, то, нахваливая, что, съедаешь 435 страниц «концентрированного смысла русской литературы». И хочется разбавить его «водой описаний, рассуждений», хочется не смысл и проблематику «Преступления и наказания», но хочется просто «Преступления и наказания».

Третий. Прочитать, что-то для себя отметить, что-то пропустить, навести лоск в голове, пройти по верхам важного и закрыть книгу. Теперь, дорогой читатель, ты можешь в разговоре о литературе не упасть в грязь лицом, но только не нырять в глубину, а то станет понятно, что выводы в голову вложены и утрамбованы.

Всегда интересно послушать мнения умного, знающего и талантливого человека, не стоит себе отказывать в удовольствии, потому что…

«…Внезапно Набоков прервал лекцию, прошел не говоря ни слова по эстраде к правой стене и выключил три лампы под потолком. Затем он спустился по ступенькам – их было пять или шесть – в зал, тяжело прошествовал по всему проходу между рядами, провожаемый изумленным поворотом двух сотен голов, и молча опустил шторы на трех или четырех больших окнах. Зал погрузился во тьму.

Набоков возвратился к эстраде, поднялся по ступенькам и подошел к выключателям. «На небосводе русской литературы, — объявил он, — это Пушкин» — вспыхнула лампа в дальнем левом углу нашего планетария. «Это Гоголь!» — вспыхнула лампа посередине зала. «Это Чехов!» — вспыхнула лампа справа. Тогда Набоков снова спустился с эстрады, направился к центральному окну и отцепил штору, которая с громким стуком взлетела вверх: «Бам!» — как по волшебству в аудиторию ворвался широкий плотный луч солнечного света. «А это Толстой!» (из воспоминаний Альфреда Аппеля о Набокове).

Владимир Владимирович в своих лекциях дарит нам бесконечное литературное небо.