В конце ноября вышел новый номер журнала «Синий диван», полностью посвященный событиям на Украине и Майдану. В 19-м выпуске издания: Ирина Жеребкина о национализме на Майдане, Виктор Малахов о новой форме политического протеста, Эдуард Надточий о провале наполеоновской идеи единой Европы, Майкл Хардт и Антонио Негри о новых фигурах кризиса, Борис Дубин о социологии украинского протеста, Олег Аронсон о долге и доверии, Сюзан Бак-Морс о новой толпе, Елена Петровская о будущем, Светлана Неретина о воле и другие. «Теории и практики» выбрали важные моменты из четырех текстов украинского выпуска.

Елена Петровская

Будущее — посредник или участник?

Обратимся к двум понятиям будущего, предложенным Жаком Дерридой. Он говорит о двух модусах будущего — о будущем в обычном смысле слова (le futur) и о грядущем, или же о том, что на подходе (l’avenir). Будущее как проекция настоящего: мы предвидим будущее, работаем на него, планируем и производим; и будущее, которое приближается, его невозможно планировать, его можно гостеприимно ожидать.

Приближаясь к конкретным событиям сегодняшнего дня, обратимся также к понятиям «народ» и «толпа». Гоббс не скрывал своего презрения к толпе и считал множество хаосом «разобщенной толпы», неподконтрольной энергией толпы, которая может выплеснуться наружу, и свидетельство тому — гражданские войны. Современные же теоретики множества, такие как Негри, Хардт и Вирно, воспринимают множество как наиболее адекватный способ описания нынешней публичной сферы и/или преобладающей системы экономических (трудовых) отношений. Для Негри множество не схватывается и не описывается в терминах общественного договора. Однако само множество, действующее здесь и сейчас, неподводимо под какие-либо схемы и абстрактные понятия: масса «чудовищна» именно потому, что не служит единственной цели и не соответствует рациональным представлениям. Более того, как действующая социальная сила она вообще непредставима.

И теперь обращаясь к событиям в Украине: то, что происходит там, это движение множества, или, по-другому, образец прямого политического действия, в которое вовлекается масса. У этого движения нет и не может быть «головы», поскольку «голова» есть объективация и одновременно форма представительства. Но как противников, так и сторонников Майдана не покидает мысль, что так не может долго продолжаться, все так или иначе ждут решения политического, которое, однако, знаменует возвращение в прежнюю систему координат и связанное с нею летоисчисление. Если сказать совсем коротко и просто, политика всегда имеет дело с прогнозируемым будущим. Это не значит, что решения искать не нужно. Это значит лишь, что события в Украине выявляют и демонстрируют наглядно тот разрыв, который существует между непосредственным участием в политике — а оно, по существу, аполитично, — и политикой как таковой, этой воплощенной формой опосредования.

Будущее Майдана — вернее, грядущее (l’avenir), — неотделимо от текущей жизненной динамики этого безглавого монстра. Коллективное действие и есть новый социальный субъект, меняющий контуры старого мира. Действие ставит под вопрос буквально все, включая твою собственную идентичность. Чтобы иметь дело с активно действующим множеством, мы должны научиться распознавать его ритмы, оценивать саму его неисчислимость.

«Выразимся более определенно: события последних нескольких лет, и не только в Украине, наглядно продемонстрировали возможности непредставительной — прямой — демократии, субъектом которой является не демократическое государство и не его парламент, куда и направляют представителей, но сама стихийная, способная к самоорганизации, выходящая на площадь масса. То, что на протяжении столетий воспринималось как угроза и чего упорно сторонилась буржуазная мысль, становится фактом нашей сегодняшней жизни. «Вы нас даже не представляете» — этот лозунг, появившийся на Болотной площади в Москве в декабре 2011 года, выразил в одной фразе все напряжение текущего момента. То же сообщение исходит де-факто и от Майдана, у которого нет и не может быть лидеров и чей конфликт с действующей властью является и вправду политическим».

Эдуард Надточий

Украина и Европа: в поисках новой топологии «Срединной Европы»

Нынешний украинский кризис поднял со дна немало проблем нескольких веков истории Европы и России. До украинского кризиса Европе удавалось чудесным образом — даже несмотря на Югославскую войну и на вторжение России в Грузию, — строить в нем свое светлое будущее. Украинский кризис внезапно сорвал декорации, и сама идея Европы оказалась заново поставлена под вопрос, и теперь ее предстоит заново продумывать. Прежде всего, речь идет о наполеоновской идее единой Европы. Воевать с Россией он был вынужден потому, что именно Россия мешала «переформатировать» Европу в федеративный республиканский союз. Провал этого плана имел катастрофический характер для Европы, а именно патологический характер национализма в Европе. Весь парад национальных суверенитетов, приведший к двум мировым бойням в ХХ веке, вытекал из поражения Наполеона, вызванного невозможностью нейтрализовать Российскую империю.

«К.Шмитт истолковал эту оппозицию как центральную оппозицию новой истории — оппозицию номоса Земли и номоса Моря, войну богов двух принципиально по-разному организованных территориальных порядков. Россия в этом уравнении оказывалась частью номоса Земли, а сам российский поход предстал странным и ошибочным капризом судьбы. Идея наполеоновского проекта единой Европы, одна из ключевых для всей гитлеровской концепции Третьего рейха, Шмитта интересовала мало; его куда больше привлекала идея суверенных национальных государств в рамках обеспечиваемого римским католицизмом единства юридического пространства, блокирующего политизацию и превращающего стазис в регулируемый полемос, гарантирующий от сползания в священную, справедливую и тотальную войну».

Гитлер сочетает две принципиально разных идеи объединения европейского пространства — Grossraum«a и Lebensraum»a, то есть «большого пространства» и «жизненного пространства». «Большое пространство» непосредственно наследует французской идее великой нации Европы, тогда как «жизненное пространство» — ответной реакции малых народов на глобальный французский проект новой изономии мира. Именно это сочетание противоположных посылов ведет сначала на вершины власти, делая кумиром мировой политики, а потом к тотальной катастрофе.

Нежелание Сталина устанавливать единый территориально-юридическоий европейский порядок Гитлер истолковал как еврейский коммунизм, который он собирался истребить; Австрия была для Гитлера частью единой германской нации, Польша существовала только как проблема подлежащей уничтожению низшей расы, а Украина — как место немецкой колонизации лучших в Европе земель. Поражение Гитлера привело к новому Священному союзу — Совету Безопасности ООН, который делит и контролирует мир. Характерно, что институционализация идеи Европы совпала с крахом СССР: только немощь противника позволила Европе без помех приобрести свой нынешний масштабный вид.

Почему именно Украина стала местом столкновения идеи Европы и ее «жандарма»? Украинский вопрос нельзя рассматривать в отрыве от польского и от идеи Срединной Европы. Польша несколько столетий была главной болевой точкой пересечения российского империума с идеей европейского пространства. Украина находилась в тени этого вопроса, и, как только он был решен, автоматически вышла на передний план театра военного столкновения двух миров.

Российский империум-государство — это номадическая машина войны, основанная на суверенности войны всех против всех. Хтонический мир некочевой Украины, напротив, тяготеет к изономическому проекту «великой европейской нации». Складка между этими мирами проходит по дырчатому анархистскому Донбассу — неизбежно превратившемуся в схватку стазиса и полемоса. Украина стала полем войны именно как место столкновения двух философий устроения сообщества — открытой космополитической транссуверенной идеи общей Европы и закрытой конспирологической идеи замкнутого суверенного сообщества, пронизанного логикой спецопераций.

«Это противостояние в коллективном воображаемом сил света и сил тьмы (вспомним морлоков и элоев Уэллса) выводит нас к еще одной интересной области проблематизации украинских событий. Перед нами воплощается еще и старый спор двух великих религиозно-мифологических английских мыслителей прошлого века — Льюиса и Толкиена. Толкование оппозиции Украины и Европы, с одной стороны, и нынешней путинской России — с другой, как противостояния сил светлого Средиземноморья силам мордорских орков стало сегодня общим местом социальных сетей».

Искушение подобного гностического разделения на абсолютное добро и абсолютное зло преодолевается здесь обновлением идеи Cрединной Eвропы, созидаемой Восточной Европой с центром в Украине. Идея Европы — идея милосердия к слабым и увечным. И насколько важно разрушить мир государственного производства розни Российской империи, настолько же важно спасти его слабых и увечных жертв. Украина — ключ к будущему «великой нации» Европы, преодолевающей мир суверенитетов в Вавилонской башне, которая стала храмом-домом для вернувшихся богов.

Майкл Хардт, Антонио Негри

Субъективные фигуры кризиса

Триумф неолиберализма и его кризис изменили условия экономической и политической жизни, но вместе с тем они запустили социальное, антропологическое преобразование, произведя новые фигуры субъективности: задолжавшего, медиазависимого, поднадзорного, представляемого.

Гегемония финансов и банки породили задолжавшего. Сегодня практически невозможно жить, не влезая в долг (ипотека, кредит). Система социальной защиты перешла от обеспечения всеобщего благосостояния к обеспечению всеобщего состояния задолженности. Долг контролирует вас и обладает моральной властью, которая держится на ответственности и вине. Сегодняшние отношения кредитора и работника выстраиваются не маскируются под свободный равный обмен «труд — капитал». Рабочая сила целого общества так или иначе оказывается под контролем капитала: наши способности, наше общение, наш интеллект и способность к творчеству, наконец, наша жизнь подчинены капиталисту, который управляет нами вне стен завода, а дистанционно и при помощи ренты, а не прибыли. При этом границы рабочего времени все больше размываются, работник работает теперь все время, чтобы выплатить долг. Появляется новое понятие «бедняка» — рабочий со стабильным заработком, обедневший слой среднего класса. Этот класс свободен не только от господ, но и от собственности в том смысле, что ее нет.

Контроль над информацией и сетями коммуникации породил медиазависимого. Нас беспокоит не то, что сегодня власти пытаются ограничить доступ к информации (блоги, социальные сети, сайты), а скорее то, что медиазависимые субъекты страдают от противоположной проблемы: переизбытка информации, коммуникации и самовыражения. По мнению Делеза, мы нуждаемся в тишине, необходимой для формирования мысли, однако вместо этого мы по собственной воле вступаем в коммуникацию в сети, тем самым укрепляя репрессивные силы, а не противостоя им.

Таким образом, технологии распространения информации круглосуточно позволяют нам работать, сознание рабочего медиазависимого поглощено сетью, фрагментировано и рассеяно. Маркс утверждает, что французское крестьянство не действовало как класс, поскольку крестьяне не могли коммуницировать друг с другом. В этом плане палаточные лагеря и участники оккупационных акций выражают коллективный разум, поскольку у них совместное физическое общение — путем пребывания на одном месте. Возможно, необычайно широкая поддержка оккупирующих акций отчасти объясняется тем, что средние классы и традиционные левые осознают, что эти движения борются с проблемами, от которых страдают и они, но которые сами они решить не в состоянии.

Режим безопасности и широко укоренившееся чрезвычайное положение сконструировали фигуру, терзаемую страхом и жаждой защиты, — поднадзорного.

Технологии слежения проникли во все сферы жизни, за вами следят на улице, на работе, в больнице, аэропорту и так далее. При этом в поднадзорном обществе вас призывают играть роль сразу двоих одновременно: заключенного и охранника (быть бдительным и сообщать о правонарушении). Количество заключенных колоссально выросло за последние годы, учитывая судебные надзоры, карантинные центры, лагеря для беженцев и другие формы заключения. Это не означает, что мы находимся при равных положениях или что бороться с этим не стоит. Почему это актуально сейчас? Один из феноменов, исторически совпадающих с возникновением режима безопасности в его различных формах, — это господство неолиберальных стратегий капиталистической экономики. Требуемый неолиберальной экономикой прекаритет, все большая гибкость и мобильность рабочих характеризуют новую фазу первоначального накопления, когда возникают разнообразные слои, связанные с перенаселением. Безработные и частично безработные бедняки, если предоставить их самим себе, могут образовать классы, опасные с точки зрения сил правопорядка. Текущий экономический кризис пораждает самый большой страх — не иметь работы, тем самым не иметь возможности выплатить долг. Поднадзорный живет в страхе перед наказанием и внешними угрозами одновременно, в страхе перед господствующей властью и полицией, а также в обобщенном социальном страхе.

Разложение демократии выковало странную, деполитизированную фигуру — представляемого. Мы должны осознать, что представительство — это на самом деле не механизм демократии, а, наоборот, препятствие для ее осуществления, а в фигуре представляемого соединяются фигуры задолжавшего, медиазависимого и поднадзорного и одновременно выражается конечный результат их подчинения и разложения. Бюрократия, контроль за СМИ, политические лобби, тактики запугивания мешают гражданам действовать политически активно. Роль рабочего класса снизилась, предпринимательская способность умерла. Однако даже если бы вышеперечисленные характеристики времени отсутствовали, идея представительства есть механизм, отделяющий население от власти, повелеваемых от тех, кто повелевает, — «относительная» демократия.

«Таким образом, представляемый, как и другие фигуры, есть продукт мистификации. Так же, как задолжавшему отказано в контроле над его производительной социальной способностью; так же, как интеллект, аффективная способность и способность к языковым изобретениям медиазависимого больше не принадлежат ему; и так же, как поднадзорный, живя в мире, сведенном к страху и ужасу, лишен всякой возможности сближающего, справедливого и любящего социального обмена, так и представляемые потеряли доступ к результативному политическому действию».

Переводчик — Даниил Аронсон.

Сюзан Бак-Морс

Всемирная толпа как обещание демократии

Когда меня попросили написать о демонстрациях на украинском Майдане, я поняла, что разбираюсь в этой теме плохо: не потому, что я не следила за событиями последнего года, а именно потому, что следила за ними по новостям. Люди, вышедшие на Майдан, выглядят точно так же, как протестующие в Тунисе и на площади Тахрир, в парке Гези и в Зукотти-парке, и в Фергюсоне. Но что есть этот протестующий коллектив?

Бенедикт Андерсон в книге «Воображаемые сообщества» настаивает на том, что политическое единение определяется чувством принадлежности к нации, и одновременно признает, что этот воображаемый коллектив является продуктом воображения и ничем другим. Успех этой формы коллективный идентичности кроется в массовой грамотности в едином языке. Республики СССР говорили по-русски, что вызывало у людей чувство принадлежности к коллективному проекту, чего не смогла бы достичь культурная политика, основанная на классовых принципах. Несомненно, те гражданские протесты в публичных пространствах, которые мы наблюдаем, не знают никаких классовых границ. Участвующие в протестах субъекты образуют новое политическое животное в генофонде человечества. Мы можем назвать его «всемирная толпа». Всемирная толпа — это не какой-то объект, который интеллектуалам надо описать, но соединение из нас самих. Ее потенциал — это наш собственный потенциал.

«Социальные медиа действуют как своего рода трансперсональный, децентрированный мозг, позволяющий коллективу самоорганизоваться. Подобно краудсорсингу или бит-торрентам, они делают возможными одноранговые конфигурации, которые не делят участников по их доходам и бросают вызов интернет-приватизации. Они создают сеть отношений между людьми, социальную ткань доверия, которая невесомо, но прочно облекает участников движений, чья сила — в их потенциально неограниченном количестве. Всемирная толпа, напротив, связана горизонтальными отношениями, когда никто не отдает распоряжений. Люди импровизируют. Они действуют сами. Их самоорганизованное выступление происходит в реальном времени».

И если в понятии «множество» Негри и Вирно есть нечто слишком пассивное, чтобы с его помощью описывать современное политическое действие, то сегодняшняя протестующая толпа нацелена на предвосхищение грядущего, чтобы создать единство практики (а не просто мультикультурную совокупность идентичностей) для противостояния силам особого назначения, задействуемым государственной властью. Такое единение, такая солидарность вопреки различиям крайне важны для эффективных действий в политическом часовом поясе, в котором сейчас находится весь мир. «Всемирная толпа представляет собой как бы тело-без-органов или, вернее, тело без самого большого из них, а именно кожи. У этого технолевиафана нет пределов, у его ареала обитания нет границ — нет такого места, где он не смог бы жить. Он не может совершить измены. Он не связан неолиберальной идеей договора».

В политическом часовом поясе сегодня всемирная демократия существует только как возможность. По-прежнему господствует понимание демократии как этно-национального проекта, при котором считается, что другим культурам, религиям или этносам повезло, если их представителей признают меньшинствами в составе нации. По большому счету, это лучшая форма, возможная на данный момент.

Всемирная толпа именно то и обещает, что народы смогут преодолеть границы государств и объединиться в своей борьбе по признаку иному, нежели этническая, религиозная и классовая принадлежность — ведь все эти категории делят людей на друзей и врагов исходя из того, кто они такие, а не из подлинно политического критерия и их позиций. История всемирной толпы еще впереди.

Переводчик — Даниил Аронсон.

Содержание

От редактора

I

Ирина Жеребкина. Трещина нации

Виктор Малахов. Отойти от Майдана (полемические заметки)

Эдуард Надточий. Украина и Европа: в поисках новой топологии «Срединной Европы»

«Если возвращаешься к своей истории, то для того, чтобы сказать: вот здесь я был не прав». Беседа Мирослава Поповича, Натальи Вяткиной и Андрея Родина

II

Майкл Хардт, Антонио Негри. Субъективные фигуры кризиса

Борис Дубин. Украинский протест: накануне, во время и после (взгляд социолога)

Олег Аронсон. Майдан: переопределение демократии

III

Сюзан Бак-Морс. Всемирная толпа как обещание демократии

Елена Петровская. Будущее — посредник или участник?

Анатолий Ахутин, Ирина Берлянд. Событие Майдана

Светлана Неретина. Воля к праву и право на волю

IV

Дмитрий Новиков. Гегель, революция и шабат

Александр Давыдов. Современный интеллектуал и революция. Конкретный пример революционного энтузиазма

Александр Рубцов. Жертвы постмодерна. О некоторых свойствах неоимперской политики Российской Федерации