Женщины в Древнем Риме были весьма независимы для того времени, хотя во многих вопросах их свобода была очень спорной: с одной стороны, они могли самостоятельно освобождать рабов, с другой стороны, по правилам не имели права не выйти замуж. «Теории и практики» публикуют фрагмент из книги Мэри Бирд «SPQR: История Древнего Рима», которую в конце ноября выпускает издательство «Альпина Нон-фикшн», о том, какие на родине римского права были права у женщин — на бумаге и в реальности.

Брак в Риме, по сути, был делом простым и сугубо частным. Государство, в отличие от наших дней, играло минимальную роль. В большинстве случаев мужчина и женщина считались мужем и женой, если они это утверждали, и они прекращали находиться в браке, если оба, или один из них, объявляли о расторжении брака. И это все, не считая одной-двух пирушек, что требовалось большинству римских граждан. Для богатых имелись более официальные и дорогостоящие свадебные церемонии с знакомыми нам символами изменения статуса: специальными нарядами (невесты традиционно были в желтом), песнями, шествиями и переносом невесты на руках через порог супружеского дома. Имущественные хлопоты тоже возрастают для богатых: в частности, отец невесты собирает приданое, которое ему возвращается в случае развода. Одна из неприятностей, постигших Цицерона в 40-х гг. до н. э., заключалась в том, что ему пришлось возвращать приданое Теренции, в то время как вечно нуждавшийся в деньгах Долабелла, похоже, не вернул приданое Туллии, по крайней мере в полном объеме. Женитьба на молодой Публилии давала надежду компенсировать потери.

Основной целью брака было, как и во всех прежних культурах, получение законнорожденного потомства, которое автоматически наследовало статус римских граждан, если оба родителя были гражданами или удовлетворяли различным условиям смешанного брака с чужеземцами. Именно это и лежало в основе сюжета о похищении сабинянок: первые браки в новом городе изображаются как «законное изнасилование» в целях продолжения рода. То же послание транслируется на надгробиях римских жен и матерей в течение всей римской истории.

Эпитафия примерно середины II в. до н. э., написанная на «нелюбезной гробнице любезной женщины», некоей Клавдии, точно передает традиционный взгляд: «Своего мужа она любила всем сердцем. Она произвела на свет двух сыновей: одного из них она оставила на земле, другой находится под землей. В речах она была прелестна, а также соразмерна в движениях. Она следила за домом. Пряла шерсть. Больше сказать нечего». Иными словами, достойная роль женщины заключалась в том, чтобы быть преданной своему мужу, производить потомство, радовать глаз, быть хорошей хозяйкой и вносить вклад в домашнее благосостояние, занимаясь ткачеством и прядением. Другие посмертные посвящения превозносят женщин, проживших всю жизнь подле одного мужа, и подчеркивают такие «женские» добродетели, как целомудрие и верность. Сравните эпитафии Сципиона Барбата и его потомков, где восхваляются военные достижения, государственные должности и активность в общественной жизни.

Себастьяно Риччи, «Похищение сабинянок». ок. 17...

Себастьяно Риччи, «Похищение сабинянок». ок. 1700 года

Трудно сказать, насколько это представление было идеализированным образом женщины, а насколько реальностью. Безусловно, многие громкогласно сокрушались по старым добрым временам, когда женщин держали в строгости. Эгнация Метелла, который забил жену палкой до смерти за то, что вино пила, приводил в пример один писатель I в. до н. э. (Это совершенно мифический случай в царствование Ромула.) Даже император Август воспользовался образом прялки для создания благопристойного традиционного впечатления. Он просил жену Ливию «позировать перед прессой», как сейчас бы выразились, работая за ткацким станком в атрии на глазах у публики. Однако есть основания полагать, что «старые добрые времена» были во многом продуктом фантазии более поздних моралистов и плодотворной темой для потомков, мечтающих восстановить былое благолепие.

Не менее спорным оказывается образ противоположного свойства, набиравший популярность в I в. до н. э.: новый стиль поведения свободной женщины. Считается, что римлянки в это время предпочли иной стиль жизни, предполагавший социальную активность, свободный секс, нередко также супружеские измены, не сдерживаемые ни мужем, ни семьей, ни законом. Некоторые такие дамы хотя бы принадлежали к «полусвету», они были актрисами, певицами, девушками по вызову и проститутками. К их числу относится известная вольноотпущенница Волумния Киферида, любовница и Брута, и Марка Антония — и убийцы, и горячего поклонника Цезаря. Однако так вели себя и многие жены и вдовы высокопоставленных сенаторов.

Клодия Пульхра Терция

Клодия Пульхра Терция

Всех затмила слава печально известной Клодии, сестры злейшего врага Цицерона Клодия, жены сенатора, умершего в 59 г. до н. э., и любовницы поэта Катулла (впрочем, в ее списке значились и многие другие). Теренция, по слухам, тоже ревновала Цицерона к сестре Клодия. Ее то превозносили, то низвергали как неразборчивую соблазнительницу, коварную интриганку, почитаемую богиню и ходящую по краю авантюристку. Цицерон называл ее «палатинской Медеей» — удачно придуманное выражение, соединившее образ страстной ведьмы-детоубийцы из греческой трагедии и место жительство Клодии в Риме. Катулл дал ей в своих стихах псевдоним Лесбия, не только чтобы скрыть ее настоящее имя, но и в честь греческой поэтессы Сапфо, родом с острова Лесбос: «Будем, Лесбия, жить, любя друг друга! / Пусть ворчат старики — за весь их ропот / Мы одной не дадим монетки медной! … / Дай же тысячу сто мне поцелуев…»

Однако не стоит все эти яркие образы принимать за чистую монету. Отчасти это только эротические фантазии. Отчасти — отражение обычных страхов патриархального общества. В истории известны случаи, когда мужчины оправдывали свою власть над женщиной, одновременно смакуя женскую распущенность и осуждая опасную и грешную самку, чьи во многом выдуманные прегрешения, сексуальная неразборчивость (при этом встает неудобный вопрос об отцовстве любого ребенка) и безответственное пьянство требовали жесткого контроля со стороны мужчины. История про бескомпромиссное поведение Эгнация Метелла по отношению к его выпившей жене и слухи о диких пирах у Клодии — две стороны одной идеологической медали. Кроме того, во многих случаях ужасающие описания женской преступности, власти и злоупотреблений создаются не для разоблачения конкретных особ, а чтобы спровоцировать совсем другую дискуссию. Так, Саллюстий, обсуждая заговор Катилины, уделяет внимание нескольким женщинам, игравшим, предположительно, заметную в этом роль. Яркие женские образы символизируют аморальную испорченность общества, породившего Катилину. «Что берегла она меньше — деньги или свое доброе имя, было трудно решить», — насмехался Саллюстий над женой сенатора и матерью одного из убийц Цезаря, характеризуя, как ему казалось, дух времени. Цицерон со своей стороны использовал Клодию как успешный отвлекающий маневр в непростом судебном разбирательстве, где он защищал одного из своих дружков, бывшего любовника Клодии, которого обвиняли в убийстве. Именно из этой речи Цицерона стала известна большая часть подробностей ее сомнительного поведения — от регулярных прелюбодеяний до диких пляжных вечеринок, превращавшихся в оргии. Целью Цицерона было отвести обвинение от своего друга, дискредитируя ревнивую Клодию и делая из нее посмешище и главную злодейку, оказавшую дурное влияние на его подзащитного. Трудно, конечно, вообразить себе Клодию целомудренной, сидящей дома женой и вдовой, но если бы она удосужилась в своем изысканном доме на Палатине прочитать это цицероновское описание, то вряд ли себя узнала.

Римская фреска, запечатлевшая идеализированную ...

Римская фреска, запечатлевшая идеализированную сценку античной свадьбы, где люди и боги действуют вместе. Невеста с покрытой головой сидит в центре на супружеском ложе, ее подбадривает расположившаяся рядом Венера. К ложу прислонилась фигура Гименея, одного из богов-защитников супружества. В дальнем левом углу люди заняты приготовлениями к купанию невесты

Женщины в Древнем Риме, со всей очевидностью, были гораздо более независимыми, чем в классической Греции или на Ближнем Востоке, хотя по нынешним понятиям и свобода римлянок была существенно ограничена. Особенно заметна разница с классическими Афинами, где женщины из богатых семей должны были вести довольно замкнутый образ жизни, не на виду у сограждан, по большей части отдельно от мужчин и их социальной активности (у бедных, понятно, не было ни средств, ни места для такого разделения). Надо сказать, что для римлянок тоже существовали неудобные ограничения: император Август, к примеру, сослал их на задние ряды театров и цирков. Отделения для женщин в общественных банях обычно были намного теснее, чем для мужчин. Самые роскошные части дома были отданы под мужские занятия. Однако женщины не были невидимками для римского общества, а дома не были строго поделены на женскую и мужскую половины, с запретными зонами для представителей какого-то пола.

Женщины принимали участие в трапезе наравне с мужчинами, и это были не только работницы секс-индустрии, эскорта и театра, из которых традиционно состояло женское общество на пирах в древних Афинах. Одно из первых злодеяний Верреса было вызвано различиями в римской и греческой обеденной традиции. В 80-х гг. до н. э., когда он служил в Малой Азии, больше чем за десять лет до его сицилийской эпопеи, Веррес и кто-то из его подчиненных добились приглашения на обед к какому-то злосчастному греку. После изрядного количества выпитого они попросили хозяина позвать к ним свою дочь. Грек ответил, что приличные дамы не присутствуют на пиру мужчин. Римляне не вняли его словам и отправились на поиски девушки. Последовала потасовка, в которой был убит один из охранников Верреса, а сам хозяин был облит кипятком. Позже грека казнили за убийство. Цицерон подробно, сгущая краски, излагает эту историю, почти как новое изнасилование Лукреции. Это еще и рассказ об огромных различиях в представлениях о правильном поведении женщин в пределах одной империи: пьяным умом охватить эти правила уже не получалось.

«Тарквиний и Лукреция» работы Тициана и&nb...

«Тарквиний и Лукреция» работы Тициана и Рубенса

Некоторые предписания закона, касавшегося брака и прав женщин, отражали эту относительную свободу. «На бумаге» действительно оставались некоторые жесткие положения. История о муже, насмерть избившем жену за глоток вина, была всего лишь ностальгическим мифом, однако закон и впрямь наделял мужа, по крайней мере формально, правом казнить жену, уличенную в прелюбодеянии. Однако не известно ни одного случая реального применения этого закона, а большая часть свидетельств указывает совсем на другое. Женщина не брала имя мужа и не попадала целиком под его господство. После смерти отца взрослая женщина могла самостоятельно владеть собственностью, покупать и продавать, наследовать или составлять завещание, освобождать рабов — у нее были такие права, о каких британская женщина не могла мечтать вплоть до 1870 г.

Единственным ограничением было назначение опекуна (tutor), который должен был одобрить любые решения и сделки женщины. Проявлял ли Цицерон высокомерие или женоненавистничество, или он просто пошутил, как великодушно считают некоторые, когда объяснял нужность этого правила женским неразумием, трудно точно сказать, однако его собственную жену, похоже, ничто не стесняло, когда она продавала дома для сбора средств в помощь Цицерону в изгнании, или когда она собирала деньги за аренду ее имений, — никакие опекуны нигде не упомянуты. В результате одной из реформ Августа в конце I в. до н. э. или в начале следующего века женщины, являвшиеся свободнорожденными гражданками и родившие трех детей, освобождались от необходимости иметь опекуна; вольноотпущенницы получали такое право, начиная с четвертого ребенка. Это был пример умного «радикального традиционализма»: он даровал новые свободы женщинам, добросовестно выполнившим свои традиционные обязанности.

Как ни странно, женщины пользовались значительно меньшей свободой при вступлении в брак. Прежде всего, у них не было выбора, выходить или не выходить замуж. По правилам, все свободнорожденные женщины должны были стать замужними. Не было тогда незамужних тетушек, и единственный способ остаться одинокой был вступить в особую группу, например присоединиться к весталкам, которые добровольно или вынужденно хранили девство. Да и в выборе мужа свободы было немного. У богатых и могущественных брак часто служил для скрепления политических, социальных или финансовых союзов. Однако наивно думать, что у дочери крестьянина, который решил заключить сделку с соседом, или у девушки-рабыни, которой хозяин дарует свободу, чтобы жениться на ней (не очень редкий случай), был более весомый голос в выборе супруга.

Весталки

Весталки

Брачные альянсы играли существенную роль в политике поздней Республики. В 82 г. до н. э., например, Сулла попытался обеспечить себе лояльность Помпея, отдав ему в жены свою падчерицу, несмотря на то что она была в тот момент замужем за другим и ждала от него ребенка. Выигрышную партию сыграть не удалось: бедная женщина вскоре умерла при родах. Двадцать лет спустя Помпей скрепил свои отношения с Цезарем в триумвирате, женившись на его дочери Юлии. Для Цицерона и его дочери Туллии ставки были не столь высоки, однако очевидно, что социальное продвижение семейства и укрепление нужных связей всегда были на уме у Цицерона, даже когда все складывалось не совсем по его плану.

Как подобрать мужа для Туллии — этот вопрос больше всего занимал Цицерона, когда он покидал Рим, отправляясь в 51 г. до н. э. в провинцию Киликию. Предстояло устроить ее третий брак после двух недолгих бездетных союзов, окончившихся в одном случае смертью мужа, а в другом — разводом. По письмам можно проследить ход переговоров с рядом более или менее подходящих кандидатов. Один претендент не питал серьезных намерений, у другого были хорошие манеры, о третьем будущий тесть скрепя сердце писал: «Опасаюсь, наша дочка не даст согласия», признавая тем самым за Туллией право иметь свое мнение на этот счет. Поскольку требовалось примерно три месяца, чтобы письмо дошло из Киликии до Рима и вернулся ответ, Цицерону было трудно контролировать процесс, и ему пришлось доверить окончательное решение Теренции и Туллии. Им не приглянулся никто из списка Цицерона, они выбрали Долабеллу, незадолго до этого разведшегося, тоже с безупречной родословной и, по сообщениям римских авторов, очаровательного негодяя, завзятого соблазнителя, хотя и очень невысокого роста. Макробий сохранил злую шутку Цицерона: «Кто привязал моего зятя к мечу?»

Брак по расчету не обязательно был скучным и безрадостным союзом. Все рассказывали о том, как Помпей и Юлия были преданны друг другу, как Помпей страдал, когда жена умерла при родах в 54 г. до н. э., и как при жизни она поддерживала мир между свои отцом и мужем. Брак, иными словами, оказался вполне счастливым, хотя и был задуман по политическим причинам. Ранние сохранившиеся письма Цицерона к Теренции, на которой он женился, скорее всего, по расчету, содержат выражения преданности и любви: «Мой свет, моя желанная! Ведь к тебе все обычно прибегали за помощью и тебя, моя Теренция, теперь так терзают!»*, — писал из изгнания Цицерон в 58 г. до н. э.

В равной степени нередко встречались и брачные союзы, омраченные перебранками супругов, недовольством и разочарованием. Туллия вскоре осознала, что в Долабелле больше негодяйства, чем очарования, и в течение последующих трех лет пара жила раздельно. Но среди окружения Цицерона наиболее несчастным оказался брак его брата Квинта и Помпонии, сестры его друга Аттика. В своих письмах предсказуемо и, может быть, несправедливо Цицерон в основном сваливает вину на жену, но при этом передает удивительно современный характер их свар. Как-то Помпония жаловалась, что не чувствует себя дома хозяйкой, а Квинт на это резко отвечал: «И вот так каждый день». После двадцати пяти лет совместной жизни они развелись. Знаменитым стало высказывание Квинта: «Самое приятное — не делить с ней постель». Реакция Помпонии неизвестна.

На фоне всех матримониальных историй особняком стоит кратковременный второй брак Цицерона с юной Публилией, которой было четырнадцать или пятнадцать лет. Цицерон и Теренция развелись, предположительно, в начале 46 г. до н. э. О настоящей причине их размолвки трудно судить, хотя на эту тему кто только из древних авторов не высказывался, но последнее сохранившееся письмо, написанное Цицероном Теренции в октябре 47 г. до н. э., свидетельствует о том, что в их отношениях что-то изменилось. Всего пара лаконичных строк, обращенных к жене, которую он не видел два года (частично проведенных с войсками Помпея в Греции), содержит скупые инструкции для подготовки дома к его предстоящему приезду. «Если в бане нет ванны, пусть устроят», — основное его распоряжение*. Всего через год с небольшим, после рассмотрения некоторых вариантов, вроде дочери Помпея и другой женщины, о которой он высказался: «Я не видел ничего более скверного», Цицерон женился на девушке моложе его лет на сорок пять. Было ли это обычной практикой?

Первое замужество в возрасте 13–14 лет было обычным делом среди римских девочек. Туллия была помолвлена, когда ей было 11 лет, и вышла замуж в возрасте 15 лет; когда Цицерон в 67 г. до н. э. пишет об обручении «маленькой Туллиолы» с Гаем Кальпурнием Писоном, он имеет в виду «маленькая» в буквальном смысле. Аттик уже начал подбирать женихов, когда его дочери было только шесть.

Среди элиты вполне были распространены такие ранние союзы. Но и среди простых людей, что видно на эпитафиях, было принято выдавать девочек замуж к концу подросткового возраста, а в некоторых случаях — даже в 10–11 лет. Происходила ли при этом консумация брака — вопрос неловкий и, скорее всего, неразрешимый. При этом мужчины, как правило, вступали в первый брак ближе к двадцати годам, с разницей в возрасте с невестой в среднем в десять лет. Некоторым молоденьким невестам доставались мужья в более солидном возрасте, вступавшие в брак по второму или третьему разу. Несмотря на относительную свободу римских женщин, это возрастное неравенство всегда создавало подчиненное положение невесты-ребенка по отношению к взрослому мужчине.

Можно себе представить, что разница в возрасте 45 лет озадачивала даже древних римлян. Почему Цицерон на это отважился? Причиной были только деньги? Или, как утверждала Теренция, это было безрассудное старческое увлечение? Так или иначе, ему пришлось давать ответы на жесткие вопросы, в частности, по поводу необычного решения в его возрасте жениться на юной девственнице. В день свадьбы говорят, он ответил на это: «Назавтра она станет зрелой женщиной (mulier)». Античный ритор Квинтиллиан позже использовал этот ответ в качестве блестящего примера ухода от критики, восхищаясь остроумием автора. Мы бы сочли ответ обескураживающе грубым или прискорбно глупым, что еще раз подчеркивает огромную разницу между нами и миром античного Рима.