Компьютер научился копировать стили художников, поэтов, музыкантов. Может, у человека больше нет монополии на творчество? В рамках форума «Открытые инновации» и «Малевич феста» состоялось обсуждение «Творчество машин: стоит ли людям опасаться конкуренции?». Футуролог, хореограф, художник, искусствовед, драматург и нейролингвист обсудили, не нужно ли нам переосмыслить понятия «искусство», «творчество», «гениальность». T&P публикуют самые интересные тезисы дискуссии.

Спикеры:

  • Алексей Турчин, член Ассоциации футурологов, со...

    Алексей Турчин, член Ассоциации футурологов, сотрудник фонда «Наука за продление жизни»

  • Татьяна Черниговская, нейролингвист, специалист...

    Татьяна Черниговская, нейролингвист, специалист в области теории сознания

  • Елизавета Плавинская, искусствовед, художник

    Елизавета Плавинская, искусствовед, художник

  • Ростан Тавасиев, художник

    Ростан Тавасиев, художник

  • Виталий Печейкин, драматург

    Виталий Печейкин, драматург

  • Анна Абалихина, хореограф, куратор

    Анна Абалихина, хореограф, куратор

Модератор:

  • Петр Левич, директор департамента взаимодействи...

    Петр Левич, директор департамента взаимодействия науки, технологий и общества Московского технологического института

Петр Левич: Вы знаете, что новости о радикальном успехе нейронных сетей приходят раз в две недели? Ученые на примере картин Ван Гога обучили нейронную сеть определенному алгоритму формирования изображений. Любую фотографию можно прогнать через этот алгоритм и получить такую картину. Человек, который не знает Ван Гога, но знает его стиль, посмотрит на две картины и, возможно, не сможет отличить одну от другой, потому что цифровая версия выглядит не менее качественно. Другой пример: два программиста из «Яндекса» обучили нейронную сеть копировать стиль Егора Летова и заставили этот алгоритм написать новую подборку стихов, которую назвали «Нейронная оборона». «Медуза» сделала игру: дано четверостишие, и надо определить, кто его написал: компьютер или Егор Летов. 60 % людей не смогли отличить. По сути это тест Тьюринга, и нейронная сеть в данном случае прошла его с точностью 60 %.

Мы делегировали машинам много прав и возможностей, в том числе хранение информации. Но всегда было ощущение, что за человеком остается какая-то монополия — на творчество, на гений. И казалось, что эта привилегия принадлежит только человеку. Но с развитием технологий ситуация изменилась. Мне кажется, что новость о нейронных сетях, занимающихся творчеством, заставляет некоторых людей чувствовать себя некомфортно, испытывать future shock. Насколько эти вопросы актуальны, действительно ли у нас отобрали монополию творца? Если да, то что с этим делать? Если нет, то в чем она осталась?

Алексей Турчин: Думаю, что художник с каждым следующим произведением искусства переосмысляет то, что такое искусство. Искусство — это все, что было, а теперь надо создать что-то новое и таким образом изменить его границы. Например, в XIX веке появилась фотография, и оказалось, что художник освобожден от необходимости изображать предметы такими, какие они есть. Могло показаться, что художник больше не нужен и художники вымрут как класс, потому что придут фотографы, которые будут создавать качественные (а потом еще и цветные) изображения и тиражировать их.

Но изобретение фотографии привело к небывалому расцвету искусства: художник освободился от необходимости копировать предметы и обратился к другим аспектам. Скорее всего, изобретение фотографии повлияло на рождение импрессионизма, а потом и абстракционизма. Сейчас нейронная сеть стала хорошо подражать работам Ван Гога и Егора Летова. Дело в том, что подделки были еще в Древнем Китае. Одни художники или подделывают работы других художников, с тем чтобы продавать картины под их именем, или, по крайней мере, учатся на работах других художников. Человек — это такая ходячая нейронная сеть, которая подражает сама себе, подражает другим художникам, а также другим образцам искусства.

Елизавета Плавинская: Я писала диссертацию о том, как получилось, что при академическом образовании художники стали модернистами. В процессе исследования выяснилось, что сначала система отказалась обучать, а уже потом люди отказались обучаться. Современное российское образование находится сейчас в очень похожей ситуации, когда все признают старые, совсем академические вузы невыносимо скучными, чуть ли не опасными для здоровья. С другой стороны, их дипломы все равно котируются.

Я согласна с Ольгой Свибловой — иногда для искусства и инноваций важна какая-то катастрофа, что-то страшное. Вот этот страх будущего, который возникает в связи с быстрым развитием мира цифровых технологий, может и позитивно влиять на искусство. Я сама уже много раз ошибалась и работы прекрасных блондинок из американских университетов принимала за произведения Малевича и Матисса.

Ростан Тавасиев: А захочет ли искусственный интеллект, нейронная сеть заниматься творчеством?

Анна Абалихина: И является ли это действие творчеством? Почему копирование произведений роботом приравнивается к акту творчества?

Петр Левич: В своем вопросе я подразумевал, что если теперь роботы могут делать то же самое, что и люди, то, может быть, нам надо исправить определение творчества, добавить какую-то оговорку — при условии, что это сделал человек.

Ростан Тавасиев: Разве робот действует по доброй воле? Он же еще сам себя не осознал. Как в случае с песнями Летова, программисты включают робота, и он пишет стихи.

Анна Абалихина: В любом случае получается, что за технологией стоит человек.

Петр Левич: Получается, условие творчества — это осознание себя? Кстати, человек изначально не может предположить, что именно в итоге получится из действий запрограммированного робота, поэтому объекты, созданные искусственным интеллектом, не просто копии.

Ростан Тавасиев: А есть ли какая-то возможность оценить ответную реакцию? Получил ли этот робот удовольствие? Или что он испытывает после акта творчества?

Анна Абалихина: Мне кажется, что технология в каком-то смысле — мост между художниками и зрителями. Сейчас каждый может сочинять музыку, делать фотографии, обрабатывать их онлайн, использовать видеогаджеты, графические платформы. Техника работает на то, чтобы все-таки развивать творческий потенциал.

Алексей Турчин: Проблема не в том, что появляются роботы. У художника проблема в том, что есть очень много других художников и он не может прославиться настолько, насколько хотел бы, из-за конкуренции. Соответственно, у нас возникает вопрос о зрителе, который мог бы потреблять создаваемые даже живыми художниками произведения. В этом смысле нейронная сеть будет выполнять функции искусственного зрителя и давать некое моральное удовлетворение от того, что кто-то смотрел на эти произведения.

Анна Абалихина: Мы, деятели визуального искусства — хореографы, режиссеры, — используем технологии в нашей работе. Вспомним великого американского реформатора, хореографа, гения Мерса Каннингема, который дружил с Джоном Кейджем. Когда Каннингем был уже стареньким дедушкой и не мог показывать движения своим танцовщикам, для него был разработан специальный софт: он, сидя в инвалидном кресле, складывал ребусы и заставлял танцовщиков повторять движения, которые предлагала эта компьютерная программа. Обратим внимание на то, что зачастую актом творчества является не результат и не копия, а непосредственно сам процесс создания. И, наверное, нет смысла плодить какие-то копии или формы, если данная работа или данный проект в действительности не развивает тебя.

Алексей Турчин: Произведение искусства — это высказывание, которое сделал художник. Это высказывание существует в ряду других высказываний и в истории искусств. То, что нейронная сеть обработала фильтром одно произведение, не является высказыванием, потому что сеть работала только с одним аспектом картины — это способ наложения красок. Хотя у картины есть название, композиция, сюжет и пр.

Компьютерная программа LifeForms, разработанная...

Компьютерная программа LifeForms, разработанная совместно с Мерсом Каннингемом в начале 1990-х годов

Ростан Тавасиев: Если искусственный интеллект в полном смысле этого слова займется самостоятельным творчеством, то, я уверен, визуально он будет сильно отличаться от того, что делаем мы, люди. Вряд ли ему захочется нас удивлять чем-то. Зачем ему это нужно? Чтобы мы его хвалили? Или денег он захочет? В чем будет его мотивация? Он, может быть, будет что-то создавать в качестве инструмента познания мира, чтобы двигаться дальше. Но мне было бы очень интересно это увидеть. И я не понимаю, как мы можем с ним конкурировать: наши и его работы будут существовать в совершенно разных измерениях. Думаю, что это будет меня скорее питать и помогать моей работе, чем угрожать.

Валерий Печейкин: Друзья, я хотел задать вопрос и привести в пример машину, которая на моих глазах прошла тест Тьюринга. Журналисты телеканала «Россия» взяли из мосфильмовской картотеки актера, придумали ему псевдоним Борис Сивко. При помощи скрипта программы сайта «Стихи.ру» написали за него сборник стихотворений — конечно, не без человеческого участия. Представили его как успешного бизнесмена, который издал свой сборник стихов и устроил фуршет. На этот фуршет пришли разные люди, поэты, один из них открыл книгу и сказал: «Я прямо по стихотворению чувствую, что эти строки были написаны где-то на берегу Оки». Человека не просто приняли в члены Союза писателей, а наградили «Есенинской медалью». После этого журналисты рассказали про обман.

Чтобы создавать новые произведения искусства, лично мне машина не нужна. Моя проблема — анализ огромного потока текстов, картин. Когда я работал в редакции с огромными потоками текстов, мне нужны были какие-то хотя бы интуитивные методы, чтобы, держа в руках роман или несколько романов, более или менее быстро понять, насколько он плотно и интересно устроен, насколько он плотно написан. Может быть, кто-то знает, ведутся ли разработки в этом направлении? Чтобы можно было оценить существующие произведения искусства?

Алексей Турчин: Вернемся к тесту Тьюринга. Он, получается, обоюдоострый. На самом деле это был тест интеллекта Союза писателей, который они провалили.

Татьяна Черниговская: Я думаю, что тест Тьюринга пройдут 10 % населения Земли. Я говорила с людьми, которые были в жюри крупных музыкальных конкурсов. Звук, как и штрих или мазок, — это не технологии. Мы ничего не проиграли искусственному интеллекту, потому что мы играем в другую игру.

Анна Абалихина: Я бы не хотела, чтобы мои работы проходили через простой фильтр цифр. С другой стороны, я наблюдаю, как моя двухлетняя дочь потребляет технологии, как она использует гаджеты, и понимаю, что рядом со мной растет человек, у которого будут совсем другие отношения с техникой и технологиями. А такие связи, как «художник — зритель», «художник — предмет искусства — зритель», неизбежно изменятся в ближайшие годы.