Летом 2016 года предприниматель Вадим Махов ушел с поста председателя совета директоров группы «Объединенные машиностроительные заводы», возглавил собственный инвестиционный фонд Bard Worldwide и выпустил книгу «Счастливый клевер человечества: Всеобщая история открытий, технологий, конкуренции и богатства». Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан в предисловии к ней говорит, что в центре повествования — поиск смысла биологической и социальной эволюции, а также ответов на вопросы, которые беспокоят каждого: что будет дальше с наступлением нового в нашей жизни? В интервью «Теориям и практикам» Махов рассказал о ловушках прогресса, природе инноваций и эксплуатации ресурсов.

Вадим Махов

кандидат экономических наук, предприниматель, основатель инвестиционного фонда Bard Worldwide, развивающего технологии будущего

— В своей книге «Счастливый клевер человечества» вы говорите про четыре фактора, которые характеризуют успешное общество: знания, их интеграция в общество, организация труда и обращение денег. В чем заключается проблема интеграции знаний в современной России?

— В конце XV века Россия по этому параметру уже отставала от Европы примерно на 100 лет. Так, мы издали свою первую книгу — «Апостол» Ивана Федорова — гораздо позже европейцев. В своей книге я посвятил одну из глав научной революции, изменению научной парадигмы. Сегодня важно понять — готово общество принимать новые знания или нет? Для этого должна поощряться свобода мысли и конкурирующих теорий. У нас же существуют определенные ограничения — например, в подходах к проведению экспериментов. Прежде всего они связаны с этическими нормами. Дело в том, что отношение к науке зависит от господствующего в обществе мышления. У нас в стране до сих пор мышление неинформационное, большинство живет в «мире до интернета».

Существуют сложности и с системой ретрансляции знаний — понимаем ли мы, что сейчас открывают в мире, о чем думают на другом конце света? Есть такие узкие места, или bottleneck, — информационные «пробки», которые нужно расширять.

Другой вопрос — есть ли у ученых доступ к финансированию, гранты? При этом надо определиться, для чего нам это нужно — для коммерциализации изобретений, роста ВВП или просто для романтизма ученых, которые занимаются наукой ради науки, — и исходя из этого выстраивать соответствующие институты.

— Инновация для вас — это изобретение, которое интегрировали в экономику того или иного общества, и продукт стал приносить доход. Какой путь проходит идея от инновации до товара массового потребления?

— Я начну немного с другого. Из книги Дугласа Норта, Джона Уоллиса и Барри Вайнгаста «Насилие и социальные порядки» можно узнать о двух типах экономических систем: рентной и инновационной. В нашей стране изначально все институты были построены под эксплуатацию ресурсов. В инновационной экономике все выстраивается для наиболее эффективного развития бизнеса. Например, возьмем появление такой организационно-правовой формы, как общество с ограниченной ответственностью. В соответствии с ней владелец бизнеса отвечает только размером вложенного капитала, им же только и рискует. Его не могут привлечь к уголовной или административной ответственности, если он просто вложил свой капитал, а с предприятием что-то пошло не так. Конечно, совсем другое дело, если он давал менеджерам какие-то указания, предполагающие нарушение закона, но это совсем другая история. В США, например, сто лет назад можно было семь раз обанкротиться и тебе бы все равно дали кредит на новый бизнес. А в Англии тогда существовали долговые ямы. Это совершенно разные представления об экономике и разное отношение к бизнесу.

«Европейские и российские ученые хотят заниматься наукой, американские — коммерциализацией своих открытий»

Сегодня в России предпринимательская деятельность, которая была очень популярна в 2000-х, все больше теряет свою привлекательность, а работа в госсекторе становится предпочтительнее. Предприниматели же концентрируются там, где для них есть соответствующая деловая среда, ресурсы, условия. Нужно учитывать и такой фактор, как время. MIT в 1969 году создал Центр предпринимательства, и лишь через 30 лет мы видим какие-то результаты этого. Рост в экономике ощущается медленно. Например, мы восемь лет строили инноград, но он еще не запущен.

Для бизнеса также необходим капитал, инвестиции. У нас крупные компании достаточно редко вкладываются в стартапы, редко пользуются товарами и услугами предприятий малого бизнеса. Кроме того, американские ученые считают, что одна из проблем заключается в разнице подходов: по их мнению, европейские и российские ученые хотят заниматься наукой, американские — коммерциализацией своих открытий. То есть в Америке другая ментальность, там ученый приближается к бизнесмену, а не наоборот. Мне кажется, что нам тоже надо стараться создавать условия для развития тесного сотрудничества между научными и деловыми кругами.

Если посмотреть на долю страны в мировом ВВП, то многое становится понятно. В США, ЕС, Китае этот показатель составляет порядка 20–25%, это почти четверть рынка, а у нас — 2–3%. Более того, из-за санкций у российских производителей максимально сокращается рынок сбыта.

— В 90-е появилось множество предпринимателей, каждый хотел им стать. Почему сегодня желания изменились?

— Прежде всего предприниматели хотят работать в благоприятной деловой среде. Им нужны коммуникативные сети, основанные на доверии, высокой плотности креативных идей и людей. Эта среда подразумевает наличие венчурного капитала, доступные и квалифицированные трудовые ресурсы. Предприниматель — это тот, кто создает новый продут или услугу, встраивает свои разработки в рынок, придумывает бизнес-схему, в случае изменений рынка может быстро сориентироваться и при необходимости быстро эту схему поменять. Он должен уметь адекватно оценить, насколько его продукт будет востребован конечным потребителем.

Давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Сегодня у нас постоянно выходят постановления, предписывающие госкомпаниям осуществлять закупки у предприятий малого и среднего бизнеса, но на деле это происходит не так часто, потому что в крупных компаниях у менеджмента часто нет простора и возможностей для риска. Например, будучи представителем топ-менеджмента, отвечающим за закупки, вы можете купить оборудование у российской компании или стартапа, которое дешевле и лучше, но сам производитель еще не проработал на рынке и пяти лет, а его товары, соответственно, еще не проверены производством. Кто будет потом ремонтировать это оборудование — в случае, если оно не окажется достаточно надежным?

Здесь есть такое негласное правило: если менеджер купил оборудование у проверенной западной компании с хорошей репутацией и оно вдруг не работает, то у менеджера не будет проблем. А если он купил у российской компании и оборудование работает ненадлежащим образом, то за свое решение надо будет нести груз ответственности. Это риск, идти на который нет никакой мотивации: зачем осуществлять крупные инвестиции в проекты, не гарантирующие высокой надежности? Да и почему крупные компании должны думать о мелком предпринимателе?

Ai Weiwei, Oil Spill, 2007

Ai Weiwei, Oil Spill, 2007

— А какое отношение к новым компаниям в Европе и США?

— Там есть определенный аппетит к риску. Все понимают, что после проверенных и понятных решений ты выиграешь ненадолго. И что делать дальше? Тогда ты пробуешь что-то новое, то, что разрушает уже существующие системы. Для этого есть специальный термин — creative disruption. В России такая схема прижилась в секторе IT. Сырьевые компании у нас сейчас тоже модернизируются — нефть и газ теперь добываются на качественно новой основе, и в результате наше сырье стало дешевле. Определенный прогресс есть и в металлургии.

— Но тем не менее наше мышление остается ресурсным?

— Пока скорее да. Но при этом есть и некоторые положительные нюансы. Так, раньше цены на нефть были выше, но российские компании не делали крупных инвестиций в инновации. А сейчас, после модернизации и при низких ценах, компании реализуют инвестиционные проекты. На макроуровне мы просто не замечаем этот рост. Тем не менее сырье однозначно еще долго будет хребтом нашей экономики.

— Ресурсы теперь дешевле добывать, но будут ли они дешевле для населения?

— Дело здесь не только в стоимости сырья, но и в подходах к его потреблению — в энергоэффективности. Например, во многих квартирах зимой открывают форточки вместо того, чтобы внедрить гибкие механизмы эксплуатации системы отопления. У нас нет практики экономичного вождения автомобиля, в то время как в Европе существуют даже специальные курсы, обучающие водителей управлять машиной так, чтобы максимально снизить расход топлива.

— В вашей книге часто упоминаются ловушки прогресса. Расскажите о них: чего стоит опасаться сегодня?

— Одна из главных ловушек — это компьютерная сингулярность, то есть появление искусственного суперинтеллекта, который будет существенно превосходить нас по уровню развития. В какой-то момент люди уже могут перестать понимать суть генерируемых ими новых знаний. Не решит ли тогда искусственный интеллект, что мы ему не нужны? Сам я так не думаю, но опасения такие существуют, и они небезосновательны. Поэтому сейчас тратятся огромные деньги на программы, которые будут обучать роботов эмоциям, нравственности, морали, адаптировать этот интеллект к нашему обществу.

Второй момент — это ловушки голода, которые до сих пор существуют на Земле. Сможем ли мы прокормить население планеты, численность которого постоянно растет? И здесь очень важны инвестиции в точечное земледелие, инновационное фермерство, которое позволяет с помощью современных достижений науки наиболее эффективно заниматься сельским хозяйством, используя данные со спутников о состоянии урожая, о метеоусловиях, данные от датчиков о состоянии работы сельхозтехники, о перемещении скота, анализировать информацию в динамике, сравнивать с прошлым периодом и т. д.

Третье направление — изменение климата. Я много лет занимаюсь зеленой энергетикой, поэтому точно знаю, что ледники действительно тают и климат действительно меняется. Самым шокирующим наблюдением при просмотре программы о таянии льдов на канале Discovery стало то, что периоды потепления сменялись периодами похолодания за какие-то два-три года без предупреждения.

Четвертая ловушка лежит в сфере синтетической биологии. Сейчас возможно не только дешево и точно расшифровывать геном, но и выделить из трех миллиардов нуклеотидов необходимый участок и заменить его на искусственный. Это возможно уже не только в лаборатории, но и для массового потребителя. Мы уже начинаем печатать органы для животных на 3D-принтерах.

При этом стоит отметить, что наложение каких-либо запретов должного эффекта не даст, их все обходят — от распространения ядерного оружия до синтетической биологии. Научную мысль не остановить, даже если она опасна.

«Люди могут перестать понимать суть генерируемых ими новых знаний. Не решит ли тогда искусственный интеллект, что мы ему не нужны?»

— Инновации напрямую связаны с научными открытиями, изобретениями, но часто происходит рассинхронизация изобретателя, патента и того, кто в итоге получает прибыль. Что происходит с патентами в России?

— Сегодня на патенты даже можно получить грант, хотя это и дорогое удовольствие. А дело в том, что патентовать разработку надо в разных странах — не только в России, но и в США, в Китае и в других. У нас патент стоит около тысячи долларов, в мире — десятки тысяч долларов. Но смысла патентовать только в России нет. А если в других странах кто-то подаст патент раньше, после того, как увидит твой продукт в России? Такое, к сожалению, случается нередко. Можно оформить IP — интеллектуальная собственность, это что-то среднее между патентом и ноу-хау. С помощью IP можно защитить свою идею, но поделиться ею нельзя.

— Сегодня один из факторов, вызывающих волнение не только у инвесторов, но и у многих жителей России, — это закрытие банков.

— Да, здесь, возможно, есть некоторый повод для беспокойства, ведь закрытие банков может вызвать некий страх у населения. Многие банки на деле оказываются финансовыми компаниями. Если они рухнут, это посеет панику, порушит более крупные банки, а потом и крупнейшие. Вспомните, как после мирового кризиса все боялись эффекта домино. Если у банка дутый баланс, ему надо дать время, чтобы найти новый капитал. Если банк не может этого сделать, то остается два выхода: рисковать работой всей системы и дать выжить банку или сделать то, что происходит сейчас. С другой, положительной стороны, закрытие многих банков — это внедрение новых стандартов качества, гарантий.

— После падения СССР рынок России стал привязан к доллару и чуть позже — к евро. Многие люди сегодня следят за курсом валют — зарабатывают или становятся банкротами.

— Что произошло в 1997 году? Доллар подорожал до 28–30 рублей. С 1998-го по 2008 год курс оставался примерно таким же, при этом вы могли получать 10% от вклада в рублях и на этом зарабатывать. Например, у вас был выбор — продать рубли в 2008 году или просидеть с ними до 2014 года, получая проценты. При этом проценты на вклады в долларах последнее время минимальны, а в рублях — всегда около десяти. В качестве подстраховки у вас есть возможность в любой момент перейти из одной валюты в другую. Этот устойчивый период длился 16 лет. Что происходит в 2014 году? Курс меняется, вырастает до 60 рублей и держится на этой отметке полтора года. Варианты дальнейшего развития ситуации просты: курс или остается таким же с колебаниями в несколько рублей, или пойдет вверх-вниз. Это движение преимущественно зависит от санкций и цен на нефть.

Сегодня инфляция в России выборочная. Да, с одной стороны, подорожали продукты питания, но недвижимость в цене почти не выросла — в рублях она стоит столько же, в долларах она упала. Существует инфляция на автомобили, потому что мы закупаем иностранные детали. Если будут сняты санкции и подорожает нефть, то курс приблизится к отметке в 45–50 рублей за доллар и даже ниже. Если нет, то фонды и запасы могут закончиться, и курс поднимется. Нам надо балансировать эту валютную корзину.

«Любой город можно превратить в Москву, но пока туда не переедет креативный класс — ничего не получится»

— Российская экономика завязана на внешнем рынке, но при этом мы принимаем геополитические решения, которые ведут к санкциям.

— Если послушать руководство страны, то тональность не поменялась — мы партнеры с американцами, китайцами, европейцами, но при этом мы хотим иметь свой голос как геополитическая держава. На это нам, по сути, отвечают, что либо экономика, либо геополитика. Исторические примеры экономической изоляции Китая и СССР, о которых я также размышляю в своей книге, показали, что изоляция — это заведомо проигрышный путь.

Мне кажется, что ресурсные институты могут эффективно бороться с санкциями. Чтобы это понять, давайте посмотрим, как можно было зарабатывать деньги триста лет назад. Торговлей заниматься было опасно из-за постоянных грабежей на море. Второй источник дохода — земля, но здесь возникают риски частых неурожаев. После английской революции середины XVII века в Британии были выпущены консоли — бесконечные облигации. Можно было спокойно купить унцию золота в течение 230 лет по одной и той же цене! При этом за консоль платили проценты. До этого житель Европы мог копить, но не мог на этом зарабатывать, поскольку ростовщичество было под запретом. За счет этой инновации Англия стала финансовой державой, которой доверяли, потому что деньги возвращались кредиторам. Хотя на становление финансовой славы Англии повлияли, конечно, и все европейские войны, после которых многие страны были разорены.

Отсюда можно сделать вывод, что главное в финансовом мире — это вопрос доверия. Так, у населения нашей страны накоплено порядка 30 триллионов рублей резерва, но эти деньги не задействованы в экономике, потому что граждане никому не доверяют и не верят, что экономика пойдет в гору.

— В России деньги и другие ресурсы концентрируются в крупных городах. Как инновации могут проникнуть в малые города?

— Я сам из Череповца. Если верить результатам одного из исследований Всемирного банка, проблемы Советского Союза заключались в том, что ресурсы уходили в регионы, а крупные города не могли активно развиваться. Сейчас ситуация обратная, и в этом тоже проблема. Поэтому я считаю, что решение здесь лежит в другой плоскости — должны уплотняться коммуникативные и индустриальные сети. Любой город можно превратить в Москву, но пока туда не переедет креативный класс — ничего не получится. А люди, которые хотят быть в творческой среде, часто не создают эту среду, а едут туда, где она уже есть.

— Как может возникнуть эта сеть, учитывая размеры России?

— Я, например, не был во Владивостоке и не знаю, чем дышат его жители, что там происходит. А страна — это когда между жителями разных ее концов есть информационный обмен. В Китае и США эти сети есть. Один из параметров конкурентоспособности страны на мировой арене — инфраструктура. В России с точки зрения охвата всей ее территории этой инфраструктуры нет. Сегодня не существует хорошей автомобильной дороги Москва — Владивосток, эффективного железнодорожного сообщения, дешевых авиарейсов. Да, у нас появились скоростные поезда, «Сапсаны», между крупными городами, и они забиты людьми, но организовать эффективное транспортное сообщение во всей стране пока нет возможности. Хотя стоит признать, что за последние 16 лет был сделан огромный скачок в этом направлении, но пока изменения видны только в крупных городах. Сила страны часто определяется не капиталом, а возможностями для внутренней модернизации.