Что такое социология счастья и так ли пессимистично настроены русские, как принято о них думать? Заведующий лабораторией сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ Эдуард Понарин рассказал «Теориям и практикам», как измеряется уровень счастья, насколько Россия отличается от других стран по этому показателю и как он менялся последние 30 лет.

Эдуард Понарин

заведующий лабораторией сравнительных социальных исследований НИУ ВШЭ

Материал предоставлен Высшей школой экономики по итогам международной конференции Всемирной ассоциации исследователей общественного мнения WAPOR.

— Почему социологам так важно измерять уровень счастья? О чем он говорит?

— В преамбуле Конституции США сказано, что все люди рождены равными, свободными и каждый из их них имеет право стремиться к счастью. Первоначально формулировка была другой: говорилось о праве каждого стремиться к богатству. Но уже тогда, в XVIII веке, люди понимали, что счастье не только в деньгах и счастье важнее денег, особенно когда они уже есть. Человек должен иметь право, например, заниматься тем, что ему нравится. Поэтому, даже если исходить из экономических соображений, счастье — более базовая категория, чем доходы, поскольку стремление быть счастливым есть у каждого человека. Это то, что на самом деле мотивирует поведение людей. Другое дело, что в разных условиях счастье может быть понято по-разному. Когда тебе нечего есть, то появление еды — это уже счастье. Когда какие-то базовые вопросы решены, то чуть больше денег или еды в холодильнике не сделают тебя заметно счастливее, счастье в таком случае определяется другими вещами. То есть оно помогает лучше понять и уровень развития общества, и мотивацию людей, и в этом смысле является более универсальной категорией, чем такие фундаментальные экономические показатели, как доход или ВВП на душу населения.

— Важны ли для социологов различия в понимании счастья в разных странах?

— Это нужно иметь в виду, когда страны сравнивают друг с другом, но в то же время это базовая категория, потому что человек все время хочет быть счастливым. Согласно экономической теории, Homo economicus пытается максимизировать свои доходы и минимизировать издержки. На самом деле, если посмотреть на это более широко, человек стремится максимизировать свое счастье. В богатых обществах люди иногда выбирают работу, которая не так хорошо оплачивается, чтобы заниматься своими делами. Есть дауншифтеры, которые посвящают больше времени личной жизни, друзьям, путешествиям, а не работе. В этом случае максимизация доходов не равняется максимизации счастья.

— Как социологи измеряют счастье?

— Есть разные методы. Например, дневниковый метод, когда участник исследования регистрирует ежедневно свой уровень счастья по заданной исследователем шкале, но он сложный и дорогостоящий. Есть методы психологические, когда в анкете есть целый блок вопросов, которые идут подряд. В социологии, особенно в больших исследованиях, где в анкете и так много вопросов, не представляется возможным уделить столько времени измерению одного-единственного параметра. В World Values Survey (Всемирное исследование ценностей) и в European Values Study (Европейское исследование ценностей) есть два вопроса о счастье. Один — это прямой вопрос о том, насколько человек счастлив по четырехбалльной шкале, другой — насколько человек удовлетворен своей жизнью по десятибалльной шкале. Это немножко разные вопросы. Уровень счастья говорит скорее об эмоциональном состоянии в данный момент, в то время как удовлетворенность жизнью отражает долгосрочный и рациональный взгляд.

— Насколько охотно люди отвечают на эти вопросы?

— Довольно охотно. На вопросы о доходах, например, люди отвечают с заметно меньшим желанием. Поэтому социологам, в частности, приходится придумывать обходные пути. Спрашивать о том, что респондент может купить или к какой группе себя относит. Но даже на такие вопросы люди отвечают не так охотно, как на вопросы о счастье. Вопрос о счастье довольно простой, за ним не скрывается никаких подводных камней.

— Как менялся уровень счастья в России в последние 30 лет?

— Измерения по России в World Values Survey есть с 1981 года. Тогда исследование прошло только в Тамбове, но, как показали последующие волны исследования, ответы жителей Тамбова более-менее отражают общероссийские настроения. С этого первого измерения уровень счастья в России стабильно падал. Особенно резко он стал падать в 90-е годы и достиг минимума в середине десятилетия. Где-то с 2000-го он стал подниматься и сейчас почти достиг уровня начала 80-х. Это значительная флуктуация, которая соответствует тому, как менялся ВВП на душу населения, что неудивительно. Тесная корреляция между экономическим и субъективным благополучием наблюдается практически везде, но в менее богатых странах, как Россия, она теснее. Население нашей страны состоит из материалистов, то есть тех, кто во главу угла ставит экономическое благополучие, безопасность. О свободе выбора или интересной работе они думают во вторую очередь, если говорить о подавляющем большинстве населения. Это справедливо и для соседних с нами стран.

«С рациональной и долгосрочной точки зрения люди понимают, что жизнь не улучшается, но эмоционально пока еще довольны ситуацией»

— Есть ли в этих данных что-то необычное, аномальное?

— Есть два любопытных момента, о которых стоит сказать. Во-первых, уровень счастья в России падал еще до резкого изменения ВВП на душу населения. Даже когда в конце 80-х уровень жизни слегка приподнялся, уровень субъективного благополучия все равно снижался. То есть люди как будто предвосхищали, что их ждет что-то нехорошее. В дальнейшем наблюдалась очень тесная связь между субъективным и экономическим благополучием, но в последние пару лет снова происходят интересные вещи. Это, наверное, тема будущего исследования, потому что сейчас у нас нет надежных данных, позволяющих объяснить, что именно происходит, но есть предположения.

С началом событий в Крыму и на востоке Украины отношения между Западом и Россией обострились, были введены санкции и контрсанкции, которые совпали с периодом падения цен на нефть. Соответственно, произошла девальвация рубля, упал уровень жизни населения, увеличилось количество бедных людей. Что удивительно, на этом фоне субъективное благополучие продолжило свой рост, то есть процент счастливых людей увеличивался. До этого было понятно, что это связано с восстановлением экономического благополучия. В предыдущие годы был постоянный экономический рост на уровне 7%. Если это происходит каждый год, то это довольно заметно влияет на уровень жизни. В 2008-м случился кризис, но возник конфликт в Южной Осетии, который был в короткие сроки решен с помощью военной силы.

Это контрастирует с тем, что происходило в 1990-е. У нас не только падал ВВП, но и происходило, если можно так сказать, геополитическое отступление, а вместе с ним — мировоззренческий крах. Коммунистическая идеология вызывала разочарование еще с 70-х. Возможно, кстати, с этим связано то снижение уровня счастья перед 90-ми, о котором я уже говорил. Видимо, было ощущение, что страна идет куда-то не туда, что мы ошиблись с нашей экономической и политической системой. Был большой уровень разочарования. Это сопровождалось не только падением уровня счастья, но и ухудшением демографических показателей — ростом алкоголизма, увеличением смертности, снижением продолжительности уровня жизни. Данные по демографии у нас есть за длительный период. Это падение началось довольно давно, в середине 1960-х. Еще в начале 60-х по продолжительности жизни мы отставали от США всего на два года, и на три года — от Франции. В конце советского периода мы отставали от них в среднем на 15 лет.

После 2008-го почти ничего не произошло с уровнем жизни, но довольно неожиданно изменилась внешняя политика. Российское руководство стало предлагать новую повестку дня, которая оказалась достаточно популярной среди значительной части населения. Это компенсировало потери от кризиса, тогда еще не очень значительные. Уровень счастья продолжил расти. В последние два года, когда кризис сильно сказался на благосостоянии людей, уровень счастья все равно рос. Мы объясняем это тем, что еще большее количество людей согласилось с повесткой дня, которую предлагает российское руководство: восстановление международного престижа страны, консервативная идеология, противостоящая западному либерализму. У них появляется ощущение, что страна движется в верном направлении.

iStock

iStock

— У социологов есть прогнозы, как долго это может продолжаться?

— Социология вообще обладает низким прогностическим потенциалом, потому что на эти события оказывают влияние слишком много факторов, которые трудно учесть в моделях. Допустим, синоптики для предсказания погоды решают системы из сотни дифференциальных уравнений. Прогноз погоды — это предсказание поведения неодушевленных сил, а у нас велик субъективный фактор, поэтому в социологии все еще сложнее. Не всегда возможно предсказать, как поведет себя тот или иной человек, даже при схожих обстоятельствах. Поскольку социальные события складываются из поведения тысяч и миллионов людей, все это довольно сложно.

Очевидно, что невозможно бесконечно ехать на патриотизме, если нет успехов. Успех может быть либо экономический, либо геополитический. В области геополитики пока вроде бы получается: победил Трамп, высокие шансы на избрание имеют Марин Ле Пен или Франсуа Фийон во Франции, который тоже России симпатизирует. После этого, наверное, пойдет какой-то каскад в Европе, и, даже если экономическое положение будет сложным, можно предположить, что значительная часть нашего населения останется довольна: вот, мы выстояли, развернули ситуацию, смогли показать Европе. Знаете, в мае 1945-го люди были очень счастливыми, хотя есть было нечего, в экономике была катастрофа. Вещи меняли на еду на толкучках. А люди были счастливы, потому что была одержана победа в такой колоссальной войне.

Правда, по последним замерам наблюдается расхождение в ответах на вопросы о счастье и об удовлетворенности жизнью в целом. Уровень счастья идет вверх, а удовлетворенность жизнью стагнирует, хотя в обычных условиях между этими двумя показателями наблюдается очень сильная корреляция. У нас примерно с 2008-го года наблюдается такое расхождение. То есть с рациональной и долгосрочной точки зрения люди понимают, что жизнь уже не улучшается, но эмоционально пока еще довольны нынешней ситуацией. Это тоже довольно любопытно.

В общем, если успехов не будет, то можно ожидать каких-то изменений. Вот в 1914 году все были патриотами. Маяковский забирался на Александровскую колонну и читал стихи о том, как наши солдаты будут крутить портянки из нижнего белья немецких женщин, но уже через два года энтузиазм стих. С экономикой было тяжело, на фронте тоже без побед.

«Самый богатый регион у нас Москва, но счастливых людей там меньше, чем, скажем, в Чебоксарах»

— Насколько Россия в плане уровня счастья похожа на другие постсоветские страны? Есть ли различия внутри самой России?

— Постсоветские страны и, если говорить шире, посткоммунистические, например Болгария, находятся приблизительно в одинаковом положении. Связь богатства и счастья можно описать уравнением и представить его в виде кривой. Сначала рост экономического благополучия очень резко повышает уровень счастья, но по достижении какого-то приемлемого уровня его влияние становится заметно слабее. Все посткоммунистические страны, включая Россию, находятся под этой кривой, то есть мы, можно сказать, немного недополучаем счастья. Латинская Америка находится над этой кривой. Получается примерно так, что каждый следующий песо или реал приносит больше счастья, чем можно было бы ожидать, в то время как рубль — меньше.

Самый богатый регион у нас Москва, но счастливых людей там меньше, чем, скажем, в Чебоксарах. В Чувашии живут беднее, но все находятся в примерно равном положении. Вот представьте себе обычного москвича, не очень богатого. Пусть это будет пенсионер. Он может знать, что люди за МКАДом живут хуже, чем он. У него есть доплаты, компенсации. Однако это такое теоретическое знание, он на повседневной основе не сравнивает себя с ними. Он сравнивает себя с теми, кого видит в Москве. Там он видит людей, которые ездят на невозможно дорогих машинах; видит за стеклами людей, которые пьют кофе по 300 рублей за чашку или дорогие коктейли. Ему от этого как-то нехорошо. Хотя по сравнению с Чебоксарами уровень жизни у него приличный, он о Чебоксарах не думает. Он чувствует себя несчастным. Это называется социальное сравнение.

— От чего вообще зависит уровень счастья? Есть ли универсальные факторы, благодаря которым счастье растет везде?

— Нет, в том-то и дело, что не существует. Счастья можно ведь достигать разными способами. Если посмотреть на рейтинг стран по уровню счастья, то там будут, с одной стороны, скандинавские страны (Дания, Швеция, Норвегия), но с другой — там примерно на том же уровне будет и Колумбия, и другие латиноамериканские страны. Если вернуться к примеру с кривой, то Скандинавия лежит на ней, там люди в равной степени богатые и счастливые. Латинская Америка счастливее, чем можно было бы ожидать теоретически. Помимо уровня богатства, есть и другие факторы. В Скандинавии, например, очень высок уровень равенства. Коэффициент Джини там небольшой. Сама культура этих стран эгалитарная, в которой выставлять свое богатство напоказ не принято. Это не значит, что у того же норвежца не может быть замка во Франции с «Феррари» в гараже, куда он ездит в отпуск и отрывается. Но на родине у него скромный дом и скромный автомобиль. Его дети ходят в обычную школу. Тем более что Финляндия, допустим, лидирует в мире по качеству школьного образования. Все это способствует миру в обществе. Там есть стабильность. Миллионер знает, что стекла его машины не побьют и дом не подожгут.

В Латинской Америке довольно плотные социальные связи, чего нет, кстати, в Скандинавии. Там меньше аномия. У них высокий уровень религиозности, что тоже помогает, особенно в бедных странах. Там она создает ощущение, что у тебя все не так плохо, потому что Бог помогает тем, кто ведет себя праведно, и есть еще следующая жизнь — у человека есть надежда. Несмотря на высокую религиозность, там мало общественных запретов. Сексуальная жизнь начинается довольно рано, даже к сексуальным меньшинствам относятся вполне терпимо. Такая комбинация черт создает особую латиноамериканскую среду, в которой человеку жить приятно, даже если он не может похвастаться богатством.

Если посмотреть на постсоветские страны, то там ситуация печальнее. В 90-е мы прошли тяжелый, в том числе психологически, период, потерпели геополитическое поражение, оказались на третьестепенных позициях с точки зрения политики. Даже в странах, ставших частью Евросоюза, очень сложная экономическая ситуация. Промышленность Болгарии не может конкурировать с европейской. Даже в сельском хозяйстве они уступают ЕС. У людей снова есть чувство, что они ошиблись с выбором. У них, в отличие от Латинской Америки, нет религиозной подпитки. Кроме Польши, все посткоммунистические государства не очень религиозны. Даже в России, где, как кажется, произошел подъем интереса к религии, процент людей религиозных не очень большой. Исключением можно считать Чечню и соседние с ней республики. Довольно счастливая, кстати, республика. В общем, мы невыгодно контрастируем и со Скандинавией, получающей счастье через богатство и равенство, и с Латинской Америкой с ее тесными родственными и дружескими связями и опорой на религию.

— Какие вызовы сейчас стоят перед социологами, изучающими счастье?

— Думаю, что расхождение между экономическим положением и уровнем счастья, о котором я говорил, — самый интересный аспект будущих исследований. Мы понимаем, как объяснить сильную корреляцию объективного положения и субъективных оценок, а вот с несоответствием еще не вполне ясно, что делать. Мы видим это и на примере Латинской Америки, и на российском опыте в конце 80-х годов, и по результатам сегодняшних исследований. Мы сейчас можем что-то предполагать, но нужны точные надежные данные и расчеты, а их пока нет.