В издательстве Ugly Duckling Presse вышла антология поэтов блокадного Ленинграда «Written in the Dark. Five Poets in the Siege of Leningrad», подготовленная поэтом и филологом Полиной Барсковой. Т&P расспросили ее о том, как спустя 70 лет после блокады Северной столицы удается изучать культуру катастрофы.

Полина Барскова

поэт, исследователь культуры блокадного Ленинграда, профессор русской литературы в Хэмпшир-колледже, США

— Когда и как вы начали изучать блокаду?

— Меня часто спрашивают, как это началось, и я всегда отвечаю: случайно. В 2005 году я оказалась на поразительной выставке блокадных художников в Музее истории города. Меня как-то огорчило и удивило, что я никого из них не знала. У меня это даже вызвало протест. Особенно зацепили работы Татьяны Глебовой, ученицы Филонова. Я стала пытаться узнать побольше об этих людях, и постепенно, как жуткая Атлантида, передо мной стала открываться блокадная цивилизация.

Если считать, что ничего случайного не бывает, то для меня блокада — момент самого сильного и самого, естественно, радикального воплощения судьбы этого города. В блокадных записях все время встречается мысль: «Только и именно теперь мы поняли красоту этого города». Что чувствуют люди в ужасной беде? Вот эти невероятные отношения с городом так меня задели, что я стала изучать блокаду.

— Почему общество часто не готово к разговору об опыте переживания катастрофы?

— Потому что об опыте боли, стыда, страха всегда трудно говорить. Очень часто с этим сталкиваешься, когда общаешься с семьями блокадников: как мало, осторожно, выборочно они говорили в семье об этом опыте. Мне кажется, в обществе должна проходить громадная работа, мы должны учиться рассказывать о блокаде, при этом быть очень бережными друг к другу в этом разговоре, потому что все это очень болит. Кому легко говорить о гибели близких, об утрате человеческого облика? Только вчера я перечитывала дневник блокадной школьницы Лены Мухиной и ужасно ревела: как она переходит с первого лица на третье, чтобы как-то отстраниться, защититься от происходящего. Но, что важно, не писать и не говорить она не может. Блокада заставила людей делать невозможное, говорить о невозможном. Вот я сказала «болит», но надо отдавать себе отчет, что блокада как событие уходит в прошлое и от нас зависит, как мы сможем обращаться с исторической памятью.

— Кто еще занимался исследованиями блокады в России и за рубежом?

— Недавно вышли замечательные книги молодых американок, Алексис Пери и Эмили Ван Баскирк. Баскирк занимается Лидией Гинзбург, Пери — структурой и задачами блокадных дневников. Мне эти книги близки и интересны, потому что они посвящены именно текстологическим аспектам исторического свидетельства. На мой взгляд, это очень серьезные исследования людей, которые работали многие годы с архивами. Я отношусь к исследованиям Алексис и Эмили с огромным уважением: им свойственна не только абсолютная пристальность, даже дотошность, но и редкий такт. Вообще, в нашем деле бестактность как-то очень удручает. Сейчас мы с Риккардо Николози в «НЛО» готовим к выходу сборник о блокадных видах повествования: в нем участвуют замечательные ученые: Равдин, Паперно, Пянкевич, Добренко и так далее.

— Какие источники сейчас остались для изучения блокады? Почему вы занимаетесь этой темой не в России?

— Источники все те же — архивные. Я работала в публичной библиотеке Санкт-Петербурга, в архивном отделе Русского музея, в ЦГАЛИ, в РГАЛИ. В принципе, блокадного материала в архивах еще очень много. Время активного интервьюирования, увы, почти истекло. Сегодня о тех событиях могут помнить только дети-блокадники. Конечно, те, кому сегодня 80 и 90 лет, тоже многое помнят, но не получается думать без досады, сколько возможностей упущено, исторической памяти потеряно в забытьи и молчании. Блокадный аналог проекта «Шоа» по большому счету не состоялся, хотя сейчас несколько команд записывают воспоминания. Спасибо им.

— Как менялось представление о блокаде в XX веке на Западе и в СССР, России?

— Я как раз в январе занималась архивом Гаррисона Солсбери, американского журналиста, который написал книгу «900 дней». После выхода этой книги на Западе начался серьезный, а также массовый разговор о блокаде. Меня интересовала его база данных, его источники. Нашлось много любопытного. Он, конечно, поднял все, что мог: нашел доступ ко всему, что было опубликовано в СССР на эту тему, жадно искал возможности для разговора с блокадниками на Западе. Более всего общался с Еленой Скрябиной и Анатолием Даровым, автором крайне меня занимающего романа «Блокада» 1946 года. Я даже нашла в архиве удивительную тетрадь, которую передали через дипломатические каналы в Штаты, тетрадь великого востоковеда Игоря Дьяконова — он собрал добавления и предложения к книге Солсбери. Эту тетрадь я надеюсь опубликовать. Солсбери, попав в Ленинград в 1944-м, многое увидел и понял, также он многое понял о «Ленинградском деле». Одна из задач этого политического процесса — стереть блокадную память. Меня также поразила огромная аудитория, которая была у этой книги: десятки тысяч копий разошлись по всей стране и за ее пределами. В России же мы до сих пор медленно и трудно движемся к пониманию блокады, историей этого пути занимается исследователь Татьяна Воронина.

Меня очень огорчила недавняя история. В одной из школ Санкт-Петербурга появилась идея создать «блокадные новости»: как пошел трамвай, как работают на уборке, как «зеленеет зелень». Так вот, это как раз не новости — именно так блокада описывалась в газетах, журналах, в кино того времени. Как же получилось, что, сделав круг, мы обернулись вновь к приятным блокадным новостям? Отсюда возникает вопрос, который меня сейчас крайне занимает: как именно рассказывать о блокаде школьникам? Не затем, чтобы пугать и отвращать или сюсюкать и утешать, но чтобы они поняли, как это важно, почему это важно, в каком невероятном, особенном городе они живут.

Здесь лошадь смеялась и время скакало.
Река входила в дома.
Здесь папа был мамой,
А мама мычала.
Вдруг дворник выходит,
Налево идет.
Дрова он несет.
Он время толкает ногой,
Он годы пинает
И спящих бросает в окно.
Мужчины сидят
И мыло едят,
И невскую воду пьют,
Заедая травою.
И девушка мочится стоя
Там, где недавно гуляла.
Там, где ходит пустая весна,
Там, где бродит весна.

Геннадий Гор (1907–1981)

— В одном из школьных курсов можно прочитать: «Блокада Ленинграда вошла в мировую историю как пример патриотизма, сознательного, самоотверженного сопротивления врагу». Почему детям часто говорят о героическом аспекте блокады?

— Насколько я понимаю, патриотизм — это термин, который сегодня востребован. Программы корректируются под дискурс власти. Именно поэтому, мне кажется, так важно, чтобы молодые читатели знакомились с первоисточниками, оригиналами, а не выжимкой. Хочется, чтобы они сами думали над текстом. В этом моя ламентация по поводу невероятно важной «Блокадной книги» Гранина и Адамовича. Она, конечно, продукт своего времени; хорошо, что эта книга появилась, но там читателю все объясняется, а то вдруг читатель не поймет, не так истолкует, не то подумает. Куда уж понять, например, дневник Юры Рябинкина! Много ведется бесед о памятниках: вот дневник Александра Болдырева, Лены Мухиной, Льва Маргулиса, — это и есть памятники. Какие же еще нужны? Поэтому мы сейчас с моими друзьями-коллегами думаем о создании антологии для подростков Петербурга. Мы хотим, чтобы они вместе с учителями, библиотекарями, родителями могли читать такие дневники и сами для себя решать, насколько это было «сознательное сопротивление», про что была блокадная жизнь.

Ю.М. Непринцев. «Январь 1942-го». Из ...

Ю.М. Непринцев. «Январь 1942-го». Из серии «Рассказы о ленинградцах». 1960–1961 годы

— Выживание в блокадном Ленинграде прежде всего связывают с системой продуктовых карточек. Как существовали те, у кого карточек не было из-за проблем с государственными органами или по другим причинам?

— Либо никак не выживали, либо чудом. Нам известен случай замечательного писателя Пантелеева, который оказался именно в такой ситуации: его спасли мама и сестра, а потом, естественно, Маршак, который вообще многих спас или пытался спасти. В принципе, именно Маршак из Москвы смог докричаться до блокадных литературных начальников, и Пантелеева спасли. За каждой историей блокадной «негибели» стоит чудо, это мы находим в источниках постоянно. Счастливая случайность нужна была, потому что на карточки при тех морозах нельзя было выжить несколько месяцев, как я понимаю.

— Какие особенности у культуры блокадного Ленинграда, насколько хорошо она изучена?

— Тема блокадной культуры огромна и изучена неравномерно, там много белых и серых пятен. Меня, например, интересует тема блокадной цензуры. Кто были эти люди, как они принимали решения, как менялись их требования из месяца в месяц? Есть какие-то островки, зоны, про которые я думаю: вот бы этим кто-нибудь толковый занялся! Вот бы заняться архивом Радиокомитета: очень много важного, конечно, произошло именно там. Большая часть радиозаписей погибла. Но бумажные материалы лежат в архиве. Хорошо бы подробнее заняться историей выставок в блокадном городе и о блокаде. Это только если мы говорим об официальном, опубликованном, как-то зарегистрированном опыте. А ведь существовал и другой мир: Лидия Гинзбург, Шапорина, Гор, Стерлигов и многие, многие другие писатели работали не для печати, в стол. Меня интересует связь, отношения между этими двумя пластами — официальным и неофициальным. Например, голос Ольги Берггольц доходит до каждого горожанина, при этом она вела тайный дневник. Хочется понять, как она разделяет явное и тайное, публичное и сокровенное? Конечно, это не только блокадный вопрос, просто блокада все вопросы делала очень острыми.

Ты понимаешь — в сердце страх и злоба.
Тебя застав лежащим на полу,
Не взял топор, не взял пилу —
Не сплотничал для друга гроба.
Во мраке смерть пристойнее глядит,
Но я отвел поношенные шторы.
Лед на стекле, бумажные узоры.
Узор крестом от выстрелов хранит.
Еще условье смерти — тишина.
Проблема эта дурно решена:
Включен приемник — каплет метроном
И не дает забыться полным сном.
И нарушают отдых твой короткий
Информбюро радиосводки.

Сергей Рудаков (1909–1944)

«Живые картины»
«Живые картины»

— Расскажите про другую вашу книгу — документальную прозу о блокаде «Живые картины». В 2016 году в Театре наций поставили спектакль на основе этой работы. Какие еще документальные книги о блокаде вы встречали?

— Как и мои стихи о блокаде, эта проза стала появляться и проявляться, и все тут. Мне повезло: у меня есть такой механизм — таким образом отстраняться от всего этого запредельного материала. Я как раз думала о том, как блокадники жили с этим опытом, с этой памятью, не в силах поделиться, рассказать. Здесь история Гора становится своего рода эмблемой: почему он так и не смог разделить ни с кем стихи этой тетради? Этот вопрос мучил меня. Что значит носить в себе боль истории, что эта боль с тобой делает, в каких отношениях с такой скрытой болью может оказаться следующее поколение? И самый трудный вопрос для меня: как сделать так, чтобы то, что спасено и опубликовано, читали? В «Живых картинах» фигурируют не только авторы «секретных» текстов, но и, скажем, Евгений Шварц, чьи блокадные записки опубликованы. Но где они, прочтения этих записок, где увлекательные сложные дискуссии о блокадной прозе Лидии Гинзбург? Вокруг меня преподают ту же Ханну Арендт, читают во всех колледжах. Кто читает и преподает Лидию Гинзбург в России?

Н .И. Дормидонтов. «Ленинград в дни блокад...

Н .И. Дормидонтов. «Ленинград в дни блокады». 1943 год

— Два наиболее известных свидетельства блокады — дневники Ольги Берггольц и Лидии Гинзбург. Как они описывают свой опыт?

— К этим опытам можно прибавить мощные дневники Шапориной, Островской, Фрейденберг, Болдырева. Во всех этих текстах сильна политическая составляющая: авторы пытаются понять, что привело Советский Союз к войне, к блокаде. Все пишут о беспомощности советской власти. Наиболее последовательно блокаду как приговор советскому времени прочитывает/расценивает Ольга Фрейденберг. Гинзбург, самый важный лично для меня писатель блокады, показывает, что блокада делает с человеком, как она его обдирает, лишает всего человеческого. Я бы всех просила читать эти дневники, а также десятки других архивных публикаций, и слушать голоса блокадников.

Сугробы, снег, мороз и ветер,
Квадратный лед на дне стаканов.
Сегодня тихо умер третий
Семьи засохших истуканов.
А завтра, завтра в дно квартир
Вползет нога неслышной смерти.

Владимир Стерлигов (1904–1973)

РЫ-РЫ

Я дурак, я дерьмо, я калека,
Я убью за колбасу человека.
Но пустите нас, пожалуйста, в двери,
Мы давно уже скребемся, как звери.
Я ж страдаю, палачи,
Недержанием мочи!

Павел Зальцман (1912–1985)

— Изменилось ли социальное устройство блокадного Ленинграда? Чем занимались люди, кроме выживания?

Никита Ломагин, чьи знания о блокаде исключительны, постоянно проговаривает, что очень важно понять, как был устроен блокадный черный рынок. В принципе, это был важнейший ресурс — очень многие выжили благодаря спекулянтам. Вот как он работал и как взаимодействовал с советскими органами — это нужно узнать, чтобы понять блокадный мир. Кто-то занимался выживанием, кто-то — наживой. Экономические механизмы блокадного города (впрочем, как и Ладожской дороги, «дороги жизни») еще ждут своего изучения.

— Блокадный город был изолирован не только географически — менялись и потоки информации. Какие существовали источники информации о внешнем мире? Как опыт изоляции меняет человека?

— Владимир Пянкевич написал замечательную книгу об источниках знания — о блокадных слухах. Официальной информации не верил никто, но многие пытались найти полезную герменевтическую рамку, понять, как нужно прислушиваться к пропаганде, чтобы услышать нечто полезное для выживания. В принципе, выжили те, кто надеялся на себя, а не на государство, те, кто отчаянно боролся за ресурсы. Крайне рискуя показаться циничной, скажу: выжили циничные (то есть недоверчивые) и любящие (то есть кормильцы). Такое сочетание — не обязательно оксюморон. И, конечно, уцелели те, кто посильнее и кто успел получить свою счастливую посылку, например, с фронта.

— 27 января 1944 года советские войска освободили Ленинград. В современной России в этот день отмечается День воинской славы. Почему победа интереснее катастрофы?

— Я не знаю. Мне не интереснее, мне интересны как раз погибшие. Один из героев «Живых картин», художник Моисей Ваксер, не имел социальных навыков борьбы за выживание, он был «не жилец», при этом Ваксер — пленительный человек, интересный художник. Полагаю, что еще около миллиона погибших тоже заслуживают внимания.