В отличие от большинства современных вузов, которые стремятся к узкой специализации, Университет Дмитрия Пожарского делает ставку на классическую модель и старается избавиться от разрыва между техническим и гуманитарным образованием. Как попытка подогнать учебную программу под рынок вредит студентам и зачем в XXI веке ориентироваться на средневековые университеты, «Теориям и практикам» рассказал декан по внешним связям вуза Дмитрий Базанов.

* Беседа состоялась в казанском центре современной культуры «Смена».

— Какая идея лежит в основе вашего университета?

— Он создавался как попытка ответить на вопрос, нужно ли в России классическое образование, и если нужно, то как воплощать его в современном обществе. Слова «классическое образование» или «фундаментальное образование», что для нас синоним, — это основная идея. Миссия, закрепленная в университетском уставе, — это поиск истины, она очень отвлеченная, не в тренде.

Классический университет — образ многоплановый: он несет в себе черты и средневекового университета, и более ранних академий, присутствовавших в античности. Главное, на наш взгляд, осталось неизменным: это сохранение и передача отвлеченных знаний о мире, которые, может быть, парагматически бесполезны на нынешнем этапе развития цивилизации. Передача и сохранение знаний происходит с опорой на длительные и нематериальные мотивации, главная из которых — стремление быть причастным к позитивной трансформации общества. Ведь и средневековые университеты не были в полной мере башнями из слоновой кости, они всегда находились на территории какого-либо государства, а государство всегда пыталось их использовать: для получения актуальной информации о соседях, состоянии дорог, перспективности торговых экспедиций, военных действий. То же самое с науками, которые пытались перевести в прикладную плоскость: так или иначе университеты были вынуждены на это идти. Но те, кто их создавал, действовали исходя не из этих ценностей. Университетские люди верили в свою миссию, считали целью своей жизни сохранение и приумножение знаний о мире во имя изменений к лучшему. Я говорю довольно высоким стилем, но сущностно по этому вопросу я такого же мнения.

— «Не в тренде» — это сознательный выбор университета?

— Не самоцель, но на данном этапе — сознательный выбор. Если воцарится тренд, который полностью повторит наши главные стремления, мы будем только рады, но пока получается так, что мы не в тренде.

— Это происходит от разочарования в современном высшем образовании в России?

— В большой степени да. Мы не в ситуации оппонирования большинству государственных университетов и учебных заведений, потому что, как правило, с ними не пересекаемся. Мы идем по пути, который считаем исконно своим: неважно, идет ли по нему вся остальная образовательная система. Мы не отталкиваемся от противного, а берем то, что незаслуженно забыто, низведено на второй план или вообще разрушено — в целеполагании, мотивации, а следовательно, и в средствах такой деятельности.

— Казань — один из городов, в который вы приехали во время регионального тура с лекциями. Как вы оцениваете ситуацию с образованием в регионах?

— Оно разное. В первую очередь это зависит от статуса вуза: есть пул федеральных университетов, которые имеет смысл рассматривать более масштабно. Они являются локомотивами просвещения в федеральных округах, у них очень много общего: идеология, управляющая модель, степень подотчетности и подконтрольности министерству образования — это обусловливает важные вещи в их деятельности. Кроме того, есть большое университетское сообщество: государственные университеты и университеты соответствующих направлений — технические, сельскохозяйственные. Там все по-разному, зависит от местных условий, личности ректора. Это касается всего: начиная от набора программ и заканчивая общей академической и околоакадемической идеологией, ценностной системой, которая проецируется в вузе. Насколько я понимаю, одной из центральных идей организации федеральных вузов было увеличение их представимости для министерства образования, которое хотело работать с полутора десятками вузов по России, а не с несколькими сотнями — чтобы лучше их видеть. Сейчас, когда это произошло, не очень понятно, что с ними делать. Укрупнили, сделали более видимыми, но основные вопросы и развилки по-прежнему остаются актуальными.

— Какие развилки остались?

— Главный вопрос — должно ли образование быть условно профессиональным или фундаментальным? Такая дихотомия обычно решается в пользу профессионализма, потому что считается, что рынок труда усложняется и ускоряется. Если раньше можно было подготовить специалиста на 20 лет, потом этот срок сократился до 10. Больше всего идеологи государственного образования боятся готовить специалистов по пейджерной коммуникации, которые моментально устареют. Наверное, некоторым читателям даже не будет понятно, что такое пейджер, поэтому скажу иначе: людей начинают учить, но через четыре года их программа абсолютно неактуальна.

Программу пытаются сделать или профессионально и прикладно-ориентированную, где смычка с реальным сектором как можно больше, будь то производство или экономика, или как можно скорее обновляющуюся. Идея неплохая, но она приводит к формированию все более узких специалистов. Когнитивные возможности человека конечны — если он концентрируется на том, чтобы постоянно знать о самых актуальных трендах в своей предметной области, то будет специалистом только в ней и не будет знать больше ничего.

Это хорошо видно на любых гуманитарных дисциплинах. Если раньше мы готовили управленцев, менеджеров, потом начали готовить менеджеров в какой-нибудь сфере (например, коммуникации), то сейчас это уже слишком широкая формулировка, предпочтительнее говорить «в сфере цифровой коммуникации». И это, на наш взгляд, приводит к тому, что человек получает профессию, но не получает образования. Образование — это не сумма знаний, умений и навыков, как это формулировалось раньше, и даже не сумма осознанных компетенций, это необратимое изменение его когнитивных способностей. Мы рассматриваем образование как совокупность работы над человеком, его работы над самим собой, которая приводит к необратимому расширению его способностей к познанию и его ценностной системы.

«Разрыв между так называемыми гуманитариями и технарями мы считаем неправильным и искусственным»

— На кого вы как университет в этом ориентируетесь?

— У нас есть четкий ориентир — классический средневековый университет, который, где бы он ни находился, в период своего расцвета работал по системе trivium-quadrivium, семь свободных искусств. Считалось, что эти семь дисциплин делают человека причастным к университетской корпорации — все, он бакалавр. А дальше начинается ответ на вопрос «бакалавр чего?», поэтому он изучает право — или богословие, музыку, финансы. Но без первых семи он не университетский человек, пусть даже всю жизнь изучал музыку или право.

Мы пытаемся опытно понять, каким может быть это золотое сечение наук, искусств сегодня, что объединяло бы людей вне зависимости от того, к какому направлению принадлежит их программа, что позволило бы преодолеть разрыв между так называемыми гуманитариями и так называемыми технарями, который мы считаем неправильным и искусственным. Еще в начале XX века высшие учебные заведения выпускали людей, которые были просто образованными людьми и не смогли бы ответить на вопрос «Вы гуманитарий или технарь?». Для меня в этом примером является Набоков: в Санкт-Петербурге было Тенишевское училище — частное, но хорошее и дорогое. Набоков учился на биологии. Пройдя в училище курс астрономии, он написал стихотворение, в котором, если расставить ударения ритмически, получалось созвездие Большой Медведицы. «Гуманитарий» он или «технарь»? Он просто так развлекался — в наши дни это сложно представить.

— То, что вы сейчас рассказываете, — это отличие от крупных государственных университетов. А есть ли какое-то отличие от частных университетов?

— Есть отличия, не бросающиеся в глаза, их можно условно назвать многоаспектным ценностным ориентиром. У любого частного учебного заведения, которое много о себе размышляет, такой ориентир есть. Не могу говорить за Европейский университет, но мне кажется, что их ориентир лежит в современности и локализован где-то в Западной Европе или Северной Америке с примерно присущими им приоритетными направлениями исследований и образования, моделью академической работы. У нас это отечественные образцы: то же Тенишевское, о котором я говорил, или любой Императорский университет начала века, но не весь целиком, потому что это не косплей и не ролевая игра. Мы как археологи, которые, помимо свидетельств прошлого, могут находить информацию, актуальную до сих пор, мы видим там зря утерянные аспекты: большая инклюзивность образования при сохраняющихся высоких стандартах.

Любой историк образования скажет, что за постреформенное российское время, за полвека после Александра II, количество высших учебных заведений увеличилось в разы и на порядок увеличилось количество студентов. С каждым десятилетием высшее образование становилось все более доступным, при этом высшей школе Российской империи в значительной степени удавалось избегать «болезней роста», которые были бы естественны в такой ситуации. Российское образование не просто котировалось наравне с европейским, оно в некоторых западноевропейских странах котировалось выше собственного, в любой западноевропейской стране российские степени признавались безо всяких дополнительных процедур, которые необходимы сейчас. Туда транслировались высочайшие из возможных поведенческие нормы: образование не вульгаризировалось и не люмпенизировалось. Мы знаем примеры из истории нашей страны, как массовизация образования влекла за собой проблемы: люди переходили из условно необразованных социальных страт в условно образованные и полностью сохраняли поведенческие и ценностные нормы своей предыдущей страты.

Этот аспект сейчас утерян, к нам приходит абитуриент, которого мы меряем баллами ЕГЭ и более ничем. Что образовывает человека, начинает ли он читать в университете, ходит ли он в театры, на какие фильмы в кинотеатры — это зависит только от него, формируется случайно либо его знакомыми, либо отдельными преподавателями, которые по зову сердца берут на себя наставническую функцию. Нам кажется, что здесь нужно осознанно выбирать преподавателей не только по их академическому уровню, но и по их человеческим качествам. Это тоже подход, характерный для университета начала XX века, который всегда имел определенный взгляд на то, будет у них работать человек или нет. И это не всегда касалось только уровня знаний.

© Денис Волков

© Денис Волков

— Я хотел бы попросить вас рассказать про те магистерские программы, которые сейчас есть: почему именно они стали первыми программами в Университете Пожарского? Я знаю, что в качестве третьей магистерской программы сейчас присоединяется китаистика, далее будет египтология. Каким образом получился такой веер программ?

— Прежде всего о первых двух: они представляли собой попытку с двух сторон подойти к решению одного и того же вопроса о преодолении мировоззренческого разрыва между гуманитариями и технарями. Междисциплинарный анализ социально-экономических процессов — это попытка с помощью методологии фундаментальных точных и естественных наук научить людей ориентироваться и действовать в очень прикладной экономической среде, но при этом дать гуманитарный кругозор. Зеркальная ситуация с историей и культурой античности. Предполагается, что с помощью двух классических языков студенты усвоят когнитивный инструментарий, который позволит им решать самый широкий спектр проблем, в том числе лежащий в условно негуманитарной сфере. При этом им даются основы современного естествознания, математика и так далее. Мы пытаемся сделать их если и не одинаковыми по подготовке, но максимально близкими друг другу, чтобы у них были общие точки в эрудиции, в мировоззрении, чтобы они умели продуктивно между собой коммуницировать, хотя и очевидно, что места работы и точки приложения у них вряд ли массово совпадут. Эти две магистратуры — математико-физико-экономическая и филолого-историческая — два наших ответа на вопрос, как мы хотим избежать дихотомии «гуманитарий — технарь».

В этом году мы открываем магистратуру «Традиционный Китай». У нее другая логика, здесь начинают давать эффект несколько созданных нами научных центров. Научные центры — структурное подразделение университета, они локализованы в Москве, на том же этаже в здании Центра исследований международных институтов. Традиционный Китай и египтологическую программу трудно назвать междисциплинарными, но, поскольку это Университет Дмитрия Пожарского, у них будут хотя бы один или два общих предмета с остальными.

«Если человек концентрируется на том, чтобы постоянно знать о самых актуальных трендах в своей области, то он не будет знать больше ничего. Человек получает профессию, но не получает образования»

— Есть ли какие-то итоги, реакция студентов на попытку университета не обращать внимания на дихотомию «технарь — гуманитарий»?

— Этот разрыв если нельзя ликвидировать полностью, то возможно сделать не критически определяющим, а ощущения студентов между программами разнятся. Антиковедам легче даются математика для гуманитариев и основные предметы современного естествознания, чем история России для МАСЭП. Нам еще предстоит осмыслить, почему это происходит, но у студентов, помимо гуманитарных предметов, математики и естествознания, есть еще и языки. Языковых предметов три или четыре: каждый день древнегреческий и латынь, один — новый (у некоторых два, по желанию их можно совмещать, расписание составлено так, что они не пересекаются). Новый — не английский, потому что английский и так у всех есть, человек учит одновременно латынь, древнегреческий, немецкий или французский и немножечко английский, потому что они читают на нем тексты.

Так люди волей-неволей научаются воспринимать трудноусваиваемую информацию в больших объемах, потому что процесс обучения языку сложен, он отличается от остальных предметов. Поэтому после латыни, древнегреческого и немецкого естествознание и математика идут проще. МАСЭП немного в другой ситуации: у них все достаточно разновоспринимаемо, но история, например, все равно остается для них пока принципиально другим родом знаний. Еще два месяца назад я слышал от студентов вопросы «зачем нам все это нужно?» — вполголоса, конечно. Последний разговор об этом у меня был буквально неделю назад. Те же самые люди, что и два месяца назад, мне сказали: «Мы-то понимаем, что вы делаете, но абитуриенты не поймут». То есть они потихоньку примиряются, начинают видеть себя в этом и, видимо, вырабатывают в себе вариативность познавательных средств, которая позволяет более продуктивно все воспринимать, не зазубривать.

Надо понимать, что история России является таким предметом, который редко хорошо преподается в школе. У них длительный негативный или нейтральный бэкграунд, а сейчас к ним приходит Сергей Владимирович Волков, ведущий специалист по имперской биографике начала XX века, и начинает мастерски набросанным «пунктиром» вести специализированную социально-экономическую историю России. Для начала надо понять простую для историка вещь, о которой не историкам никто не говорит: эта история про тебя, там где-то есть твои прабабушка и прадедушка, всегда! Кроме того, там есть твой народ, как он жил, как все менялось, что было вокруг. Это твоя личная история, а не просто точилка для ума, как история древнейших времен.

— На бакалаврских уровнях на первых двух курсах тоже существуют предметы, которые вне зависимости от того, пришел ли ты на ВМК или на классическую филологию, преподаются: высшая математика, иностранный язык, концепции современного естествознания, социология-политология-философия.

— Я хотел бы избежать филиппик, но в каких-то моментах, видимо, придется это делать. Общеобразовательный компонент в образовательных стандартах есть, в том числе и в магистерских программах, но к нему отношение четкое и одинаковое. История у «технарей» читается людьми, которых туда сослали в наказание и которые просто таким образом зарабатывают деньги. Она читается людьми, необходимость собственного курса которым неявна и так же воспринимается аудиторией. Мы считаем это принципиально важным: люди должны знать историю своей Родины, люди ее после бакалаврских программ не знают. Поэтому у нас историю России, в том числе и у МАСЭПа, преподает Волков, о котором я говорил чуть раньше. Он делает работу, на которую в обычном государстве заряжаются целые институты.

— Ваши преподаватели разделяют работу в Университете Дмитрия Пожарского с работой, условно, в РГГУ, МГУ, ВШЭ?

— Сложно за них говорить, но я не раз слышал такие утверждения. Вы имеете в виду различение на уровне восприятия?

— Нет, технически.

— Все наши приходящие преподаватели трудятся еще где-либо. В подавляющем большинстве это известные преподаватели.

— Тогда задам вопрос, на который вы уже начали отвечать: чувствуют они различие в процессе преподавания?

— Выражается, как я для себя понял, в том, что очень умные ребята есть везде, высокомотивированные тоже, но, как бы я осторожно сформулировал, у нас в среднем их процент больше. В больших университетах гораздо шире паттерн видения будущего, мотиваций, желаемого образа будущего и даже высокоуровневый предмет или очень интересный лектор могут быть совершенно неинтересны студенту просто потому, что он придумал себе другой путь. У нас же студент проходит через ситуацию дискомфорта и где-то во втором семестре понимает, что вся последовательность и состав предметов программы имеют смысл и значение. Однажды, научившись совмещать понимание таких разных предметов, он к этому привыкает и в дальнейшем рассматривает это как действующую задачу к решению, поэтому неинтересных лекторов у нас нет.

— А как бы вы в целом определили портрет студента вашего университета?

— У меня нет обобщенного портрета, их объединяет только одно: они все отнеслись к возможности обучения в УДП как к проекту, в который нужно вложить два года жизни. Есть люди уже не совсем студенческого возраста, есть люди с магистерским образованием, оставившие налаженную жизнь и неплохую работу. Причем в прошлом году, как и сейчас, никто не мог им ничего пообещать относительно образа будущего. Хотя по уровню компаний, которые пытаются получить наших практикантов, мы уже видим, что у них будет неплохо с трудоустройством. Это люди, которые поняли, что им нужно самостоятельно заняться целеполаганием, которых не устроил действующий социальный лифт, определяемый образованием в обществе.

© Денис Волков

© Денис Волков

— Во время разговора мы часто касались темы воспитания образованного человека. Как вы видите этого образованного человека настоящего и будущего?

— Не знаю, могу ли я говорить за весь коллектив: мы постоянно дискутируем об оттенках. С моей точки зрения, самые важные качества образованного человека — это способность к самостоятельному целеполаганию, долгосрочные нематериальные мотивации, способность к ним, потому что только такие мотивации могут обусловить прорывное состояние человека, горение идеей, действием. Еще мы бы хотели, чтобы все эти люди любили Россию. Звучит очень высоко, но мы считаем это очень важной целью — чтобы и целеполагание, и мотивации пошли на пользу конкретному участку земной поверхности и конкретной части человеческой цивилизации. За выпускника, который уехал и реализуется, условно, в Силиконовой долине, мы будем очень рады, но мы не будем считать это полным успехом, потому что исчезнет общность судьбы и перспективы.

— Насколько сложно открыть и построить новый университет: выстроить концептуальную, техническую часть, что позволяет российское законодательство?

— У нас есть партнер — Государственный академический университет гуманитарных наук, и это позволяет нам не считать острой проблему формального обеспечения документами об образовании наших выпускников. Если бы его не было, эта проблема была бы, конечно, критической, потому что процесс государственной аккредитации весьма непрост. Мне не известно ни одно высшее учебное заведение, которое сейчас находилось бы на том же этапе строительства себя, как мы. Я не знаю ни одного частного вуза в России, который создался бы в прошлом году, набрал студентов в первый раз в прошлом году. Может быть, это просто недостаток моей эрудиции, но в России сейчас точно нет ни одного частного вуза, который бы занимался строительством кампуса. У нашего университета есть участок земли в Тверской области, на равном удалении от Москвы и Петербурга, на берегу озера. По комплексному проекту там строится университетский кампус. Главное учебное здание почти закончено; вероятно, мы переедем туда в следующем году. Это отражение наших идей: образовательный процесс должен захватывать студента, приводить в состояние размышления. То, на каком фоне это происходит и на что падает взгляд человека в момент интенсивного размышления, имеет очень большое значение. Шум сосен больше способствует размышлению, чем шум машин.

«Образование — это не сумма знаний, умений и навыков, это необратимое изменение когнитивных способностей человека»

— Набор на первую программу бакалавриата пройдет уже этим летом?

— Нет, время упущено, и запуск состоится в следующем году. Для нас концептуально главный вопрос — будет ли это один бакалавриат или два? Свести их еще ближе или оставить условно математико-физико-экономический и античность? Это интереснейшая проблема: и то и другое можно реализовать хорошо. Проблема, которую должен решить бакалавриат, — это не отсутствие студентов в магистратуре. Большая проблема, уходящая корнями в среднюю школу, заключается в том, что наши программы местами носят компенсаторный характер: мы много объясняем из того, что студенты должны были бы получить в бакалавриате. Бакалавриат нужен, чтобы разгрузить от этого магистратуру. За четыре года можно подготовить отличных абитуриентов для МАСЭПа и отличных абитуриентов для «Истории и культуры античности», это гарантированная синица немаленьких размеров в руках. В конце концов не исключено, что мы будем в бакалавриате делать систему major-minor, большой специализации и маленькой. И тогда это будет просто конструктор. Организационно это тяжело, и придется опять рекрутировать людей на green field — «доверьтесь нам», только уже не будущим магистрам, а родителям абитуриентов. Не знаю, насколько это будет успешно.

— Есть клише о клиповости мышления современного студента — например, о том, что он не способен вдумчиво читать длинные тексты. Адаптируете ли вы под них свою программу?

— Безусловно, нет, хотя мы, конечно, работаем с живыми людьми. Этот вопрос каждый преподаватель решает по-своему, но делать программу заведомо преодолимой современному выпускнику — это не то, чего нам хочется. Мы хотим сделать ее максимально сложной, но при этом все же посильной, доступной для большинства наших студентов. Сложность не самоцель, но знанию невозможно научить, специально упрощая этот процесс.

У современных моделей обучения и технических средств достаточно узкий спектр применения. Многие видят в этом провозвестник нового мира, я же считаю, что есть пул людей, несколько десятков или несколько сотен, которые будут решать, как мир устроен. Я совершенно убежден, хотя я и не могу этого доказать, что эти люди учатся не по интернету, не в игровой форме, а сидя за деревянными партами в аудитории с каменными стенами, куда входит преподаватель и говорит: «Здравствуйте!» — и все встают. И так останется. Я поверю в действенность легких методик обучения, когда увижу, что хотя бы Оксфорд и Кембридж полностью на них перейдут.

— Но вы и сами начинали с по-своему упрощающих технологий — например, с курса лекций научно-популярного формата.

— Они делались с определенной целью и не были нашим желаемым форматом. Это был способ начать действовать как коллектив прямо сейчас, быть самостоятельной сущностью в образовательном пространстве, не являясь университетом фактически. Нам нужно было дать потенциальным преподавателям выступить в качестве лекторов, посмотреть на них, дать им посмотреть на себя, выступить в ситуации полной свободы определения темы, содержания и структуры лекции без всякой отчетности. Важно было сформировать круг людей, в котором нас знают как университет и будут следить за нашей судьбой, сообщать миру о нашем стремлении просвещать. Каждая лекция вечерних курсов академически добросовестна и является вполне университетской по уровню.

— Почему университет назван именем Дмитрия Пожарского? Находите ли вы в этой исторической фигуре метафору вашего учебного заведения?

— Пожалуй, находим. Эта фигура представляет собой преодоление процессов распада; князь не в одиночку, но в наибольшей степени — из тех, кого мы можем выделить из исторических личностей: спас Россию от Смутного времени и возможных его последствий. Правда, он был практикующий политик, а мы действуем в образовании, но стремимся воспринять его образ действий и желаемый результат.