Чем повседневность отличается от рутины и что история пива, татуировок или елочных игрушек может рассказать о человечестве? «Теории и практики» публикуют конспект лекции переводчика и литературного критика Льва Оборина «Как говорить о повседневном и делать рутину интересной?», которая прошла в казанском центре современной культуры «Смена».

Лев Оборин

поэт, переводчик, литературный критик, редактор книжной серии «Культура повседневности» издательства «НЛО», редактор журнала Rolling Stone

Повседневность, рутина и постмодернизм

«Повседневность» и «рутина» — неравнозначные слова. Английское слово routine означает надоедливую постоянную работу. Например, ежедневные упражнения спортсменов — это рутина. Повседневность — уже законное понятие в современной философской, культурологической и антропологической практике: во французском — vie quotidienne, в английском — Everyday Life Studies, в русском — «изучение повседневности». Известная философская книга Мишеля де Серто «Изобретение повседневности» вывела это понятие из области бытовых разговоров и этнографии в сферу высокой антропологии. Повседневность — не только важнейший источник сведений о человеческой природе, но и подтверждение метафизических посылов о таких явлениях, как смерть или язык. Повседневность противопоставляется рутине.

В поэме «Граф Нулин» Александр Пушкин рассказал о неприглядном деревенском быте. Описание по тем временам вышло шокирующее: в моде по-прежнему были романтические южные поэмы, а Пушкин уже говорил об обыденности русского двора и деревни. В свою очередь, Осип Мандельштам критиковал символистов за склонность придавать дополнительное значение вещам и пытался отстоять принцип акмеизма — простого разговора, который выявляет связи между вещами без непрошеных толкователей. Под влиянием лингвистических теорий XX века поэты начали принимать тот факт, что предмет двойственен и о нем можно говорить как в символическом, так и в бытовом плане.

Литература, особенно модернистская и постмодернистская, крайне внимательна к повседневности и мелочам: чтобы критиковать привычный уклад вещей, необходимо его изучить. Так, Владимир Сорокин в романе «Теллурия» вскрывает ужас тоталитарности и посттоталитарности в пародийных повседневных практиках настоящего и в проективных повседневных практиках будущего.

digitalgenetics / iStock

digitalgenetics / iStock

2000 лет консьюмеризма

Изучение повседневности имеет богатую историю. Первоначально это вотчина археологии: древность любого предмета сразу придает ему ауру значимости. Мы смотрим в музее на вещи, которые, возможно, имели то же предназначение, что и их современные аналоги, и нас это поражает. Недавно разнеслась новость, что в ирландском болоте обнаружили законсервированный кусок масла двухтысячелетней давности и его можно есть. В немецком городе Шпайер хранится стеклянная бутылка IV века с самым старым из сохранившихся вин. Несколько лет назад вскрыли римскую гробницу приблизительно I века, в которой две тысячи лет висел маленький кувшинчик для масла. Представляете: рушились династии, Рим был завоеван варварами, наступила эпоха Римско-католической церкви, а этот кувшинчик все еще висел.

Это работает даже с новейшей историей — например, случай с расконсервированной парижской квартирой 1940-х годов. Якобы некая француженка закрыла на ключ квартиру перед наступлением немцев и никогда больше в ней не бывала. Когда ее вскрыли, там обнаружился покрытый пылью салон настоящей гранд-дамы 30-х годов с хорошими картинами и антиквариатом. Это то, что окружало человека и было внезапно оставлено на произвол судьбы, чтобы сейчас мы этим восхищались. Именно поэтому так называемые капсулы времени — целые помещения или контейнеры, которые сохраняются для потомков на пять или даже десять тысяч лет — не обладают аурой повседневности. Повседневность любит, чтобы ее застали врасплох. Жители Помпеев вряд ли подозревали, что придут археологи и будут разбираться, какие типы патио были у них в доме и почему кто-то из них самовольно захватил большой участок улицы для своего двора.

В новейшее время невозможно изучать повседневность в отрыве от популярной культуры. Сегодня в университетах есть целые спецкурсы, в рамках которых изучают современный американский сериал, «Сумерки», «Гарри Поттера» и поп-музыку. Полвека назад назад только философы-постструктуралисты начинали задумываться о том, что это тоже культура.

Новый виток исследований поп-культуры и повседневности начался после событий 1968 года во Франции. Мишель де Серто, описывая современников, с одной стороны, говорит о консьюмеризме, о матрице потребления, в которой не остается места индивидуальности. С другой стороны, он предполагает, что наряду с культурными стратегиями, завлекающими в свою орбиту простых людей, у них самих тоже есть тактики обращения с товарами, с помощью которых они лавируют между дискурсами, пытающимися их подчинить. Здесь можно вспомнить и Китай, где было принято хранить газеты с изображениями Мао Цзэдуна: с ними нельзя было ничего сделать, но мы не можем утверждать, что каждый китаец действительно хранил эти газеты в специально отведенном месте, а не клал их в клетку с попугаем.

specnaz-s / iStock

specnaz-s / iStock

Нормы и аномалии советской повседневности

Излюбленное слово пропагандистов раннесоветского периода — «масса», но из статистики и архивных данных выходит, что тогда молодые люди были очень неоднородной средой и к ним нельзя отнестись как к массе. Читая истории о беспризорниках того времени, «Республику ШКИД» или «Дневник Кости Рябцева», можно заметить, что повседневность этих детей состоит из мыслей об организации жизни (из чего, казалось бы, не должна состоять). Впрочем, несмотря на объединяющее коллективное начало, занимавшее в психологии школьников, студентов и красноармейцев огромное место, многие молодые люди не желали быть конформистами, пробовали сопротивляться системе. Сохранились письма полуграмотных крестьянских парней и вполне грамотных школьниц в адрес советского правительства, где они пишут о его недостатках и даже бросают прямые обвинения в репрессиях членов их семьи. Разумеется, для отправителей писем это имеет самые серьезные последствия.

Повседневность этого турбулентного периода состояла скорее не из норм, а из аномалий, поэтому книга Наталии Лебиной «Cоветская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю» так и называется. Это период многих антропологических сломов, начиная с новой политической реальности и заканчивая именами детей или новыми медицинскими практиками, в частности абортами (в первые годы своего существования Советский Союз их декриминализирует, и лишь в 30-е годы аборты вновь выводятся за рамки закона).

Книги о советской истории и повседневности могут не быть такими глобальными и социально ориентированными. Например, «Детский оракул» Марины Костюхиной, пожалуй, самая полная книга по истории настольных игр в России. Почти у всех были настольные игры, поэтому они сразу же становятся интересными. Но здесь опасно впасть в изложение правил — в детстве читать их было самым скучным этапом. Марина Костюхина этого избегает, вставляя сценки из художественной литературы, где эти правила объясняются по ходу изложения, а также использует иллюстрации.

«История елочной игрушки, или Как наряжали советскую елку» Анны Сальниковой во многом строится на личном опыте. Этот прием, на самом деле совершенно легитимный и частый в западном нон-фикшне, у нас встречается нечасто. Человек пишет, например, об истории тракторов и как будто боится, что в детстве он ими восхищался. На мой взгляд, это оживляет повествование и позволяет читателю почувствовать солидарность с автором — или, наоборот, с ним поспорить. Читатель скажет: да, я тоже помню стеклярусные елочные игрушки, эти хрупкие шишечки, картонных красноармейцев или появившиеся в 90-е годы китайские пластмассовые шарики в блестках, которые осыпались при первом прикосновении. Благодаря этому настроению читателю будет интересно узнать об истории рождественского и новогоднего праздника в России вообще.

Научность vs. популярность

Одни книги о повседневности тяготеют к полюсу научности, другие — к полюсу популярности. Сюда можно отнести, к примеру, работы Игоря Богданова: «Unitas, или Краткая история туалета», «Лекарство от скуки, или История мороженого», «Дым отечества, или Краткая история табакокурения». Хотя это не правило: книга об онтологии мобильного телефона называется «Ты где?», но это вполне серьезное научное исследование. Богданов дает хронологическую шкалу развития предметов и украшает свое изложение интересными фактами, по которым можно было бы снимать документальное кино.

На противоположном полюсе будут, например, переведенные книги французского издательства Seuil, которое печатает труды Лакана, Барта. Тексты полны философской терминологии, усложненных предложений, риторических вопросов. Это тип французского очень плотного научного письма. В итоге мы имеем такие вещи, как трехтомник «История тела».

karandaev / iStock

karandaev / iStock

Тело об истории человечества

«История тела» разбита по хронологии и по темам. Ведь сами тела мало изменились со времен Ренессанса, менялось лишь отношение к человеческому телу. Если в эпоху Ренессанса мы возвращаемся к телесным идеалам античности, но помним, что тело человека создано по образу и подобию Божию, то уже в XVII–XVIII веках оно воспринимается как идеальная машина, которую можно настроить и привести в работающее состояние. Оказывается, именно на этой концепции строятся регулярные армии Европы, в том числе дожившие до наших дней системы армейской подготовки.

В XX веке неожиданно тело превращается в пушечное мясо, пищу для войны и тоталитарных режимов, но одновременно индивидуализируется и возводится в культ. После катастроф XX века на месте, которое раньше занимала духовность, находится тело — единственное, чем мы владеем и вправе распоряжаться как хотим. В послевоенный период в популярную культуру проникают татуировки. До 1970-х годов тату — признак чего-то маргинального, принадлежности к тюремной культуре или к культуре единоборств. Затем татуировки начинают делать рок-звезды и их последователи, а сегодня это просто нечто, что человек нанес на кожу с целью лучшей репрезентации самого себя, потому что это красиво или с этим у него связаны какие-то ассоциации.

История медицины тоже позволяет нам судить о том, как изменилось отношение к телу. Еще в XIX веке не существовало наркоза и врачи не могли победить некоторые заболевания.

Исследования репрезентации и отношения к предмету могут дать нам больше, чем изучение самого предмета. Не станем же мы читать книгу о руке, ноге и голове в XII веке и сегодня. Возможно, мы прочтем о том, как они анатомически изображались, об этике анатомического исследования, о том, что существовали восковые модели, которые использовались вместо трупов, потому что католическая церковь возражала против настоящих материалов, а также о том, как анатомирование постепенно пришло в медицинские кабинеты и анатомические театры и как сегодня оно замещается компьютерным моделированием, позволяющим отработать самые разные патологии и непредвиденные ситуации. Из истории тела можно вычленить и то, как оно отображается в кино и в искусстве, как фотография тела полностью меняет портрет и как становится неприличным говорить о телесных уродствах в дискриминирующем контексте. Если еще в начале XX века на ярмарках и в цирках был возможен показ «уродцев», то есть инвалидов и людей с какими-то физическими аномалиями, то в современной культуре это уже невозможно.

specnaz-s / iStock

specnaz-s / iStock

Кризис жанра

Сегодня книги о культуре повседневности стали полноценным литературным жанром, который можно отнести как к научной, так и к научно-популярной литературе. Предметами исследования стали вещи, охватывающие весь человеческий повседневный опыт: соль, вино, кофе, красота, любовные победы, яды, футбол, флирт. Например, «Краткая история быта и частной жизни» и «Краткая история почти всего на свете» Билла Брайсона, выдающегося интеллектуала, который умеет рассказывать историю на реальных увлекательных примерах. Так, он говорит, что знаменитый английский бытописатель Сэмюэл Пипс был недоволен качеством лондонского хлеба, и попутно сообщает, что до определенного времени эти стандарты в принципе не существовали. Через рассказ о качестве продуктов мы получаем целый срез истории еды и питания в Новое время. Таких книг становится все больше, и среди них много российских изданий.

В контексте культуры повседневности есть всегда выигрышные темы: что-то из нашего детства, разговор о сексе и об отношениях, книги о кухне народов мира и о русской кухне. Большой спрос имеет и все, что касается истории моды. Например, из работы Линор Горалик «Полая женщина. Мир Барби изнутри и снаружи» мы узнаем, как феномен Барби повлиял на стремление к определенным пропорциям тела, вызывал анорексию, стремление делать пластические операции и пользоваться косметикой, как он насаждал потребительский образ жизни; начинаем понимать, почему Барби менялась много раз, а Кен практически ни разу и как в последнее время под влиянием общественности вся мифология Барби летит к черту и полностью меняется; появляется Барби-инвалид, Барби разных телесных комплекций, разных цветов кожи, разных занятий.

Зарубежные издательства сейчас часто предлагают совсем маленькие книжечки вроде «Истории клена», «Истории дуба в культуре» или «Истории пива». Когда мы говорим о таких мелких предметах, то не можем избежать ухода всего жанра в тираж, его кризиса. А это значит, что нам предстоит по-новому сделать этот предмет интересным и в первую очередь ответить на вопросы: что вообще все эти книги и практики нам позволяют узнать о человечестве? что общего можно в них отыскать? будет ли это просто собрание любопытных фактов или разговор о сложности человеческой реальности (которую, между прочим, часто упускают из виду и профессиональные философы)? Есть совсем не изученные сферы — например, компьютерная игра The Sims, ставшая хитом, позволяет симулировать повседневную жизнь. Но это грубая симуляция, потому что на самом деле жизнь героев крайне бедна. Было бы интересно понять, комфортно ли нам с таким представлением о повседневности или мы принимаем это как условность. Авторы, которые ухватят этот нерв, а также поймут, что из XII века остается актуальным в XXI, напишут бестселлеры, которые издательства с радостью опубликуют и которые точно не останутся без читателя.